Черти (том I)

Х. Посевная.

Когда же начнётся весна? Март, долгожданный март, кажется, и не собирается ничего предпринимать. Снегопады, метели, морозы продолжаются с привычной зимней силой. В каждой деревне и городе, в каждом человеке, что думает хоть немного наперёд, растёт гнетущее беспокойство. Чем больше проходит времени, тем сильнее оно охватывает всё вокруг. Каждый вздох, казалось, лишь подпитывал всеобщую тревогу.

Крестьяне обеспокоены особенно сильно. Люди, пришедшие с февральских барских похорон, принесли недобрые вести, что слухами распространились по всем владениям Планка. Впрочем, проделав пару кругов по каждому хутору они тут же превратились в ужасного масштаба небылицы, потому надежда всё ещё была, но таяла быстрее сугробов в поле. Прошлогодние запасы постепенно исчезают, а вместе с ними и люди. Главное, никогда, ни при каких обстоятельствах, не трогать семена. Они — будущая жизнь. Правда для тех, кто до лета останется в живых. Март, как самый успешный чиновник, собирается уходить, не сделав ровным счётом ничего.

Каждый от своих предчувствий спасается сам. За неимением лучшего, крепостные посещают кабаки, отдавая последнее, лишь бы хоть ненадолго поднять себе настроение лишней кружечкой пива. Настрадаться они ещё успеют, а вот порадоваться может быть и не придётся больше никогда. Кабаки были разбросаны по всем деревням, в каждой был хотя-бы один, и абсолютно все принадлежали барину, по заявкам через специальных посыльных получая пиво. В последнее время плату принимали и натурой: самодельные стопки из коры дерева, заготовки, соленья, солонина, сушёные фрукты и грибы, чем потом пользовались и кормили гостей.

Некоторые кабаки превратились по совместительству и в публичные дома, там, где были особо отчаянные вдовы, эти ходячие сгустки несчастий. Они продавали самое последнее, что у них было, лишь бы получить хоть чуточку веселящего пенного и не думать о завтра, но дожить до него. Отношение к таким было двоякое. С одной стороны, можно получить заказное удовольствие, с другой, это огромный позор для родственников и деревни. Их осуждали, но ничего с этим не делали. Таких как они мало. Если же на деревне случалось какое-то несчастие, мор птицы или падёж скота, то ей проще было утопиться, чем жить дальше. С того момента её выгоняли из кабака, в неё кидали камнями на улице и проклинали, родная деревня становилась единой жаждущей мести кровожадной толпой. Священники, если таковые в деревне были, подогревали крестьян, и вот их стараниями грешницу поведут на святой костёр. Нагулянных детей тоже никто не жаловал. Считалось что они порождение греха, а значит греховниками им и быть, не понимая, что этим отношением они им просто не оставляют другой дороги. Не жениться, не выйти замуж, ничего не заработать честным человеческим трудом.

В Ольховицах стоял старый покосившийся бревенчатый дом. Вопреки обыкновению, никто не растащил его и ничего не вынес оттуда. Дом этот считали местом нечистым, греховным, главным источником бед всей деревни. Не единожды его пытались сжечь, но каждый раз по случайности ничего не выходило, что только добавило ему порочной славы. Очень давно, лет пятнадцать назад, умерла хозяйка, молодая проститутка, чей испачканный смолью кладбищенский столб возвышался на месте, где когда-то был огород, а теперь росли яблоньки-ранетки и одичавшие огурцы, покрывающие каждое лето почти забытую могилу ковром из широких зелёных листьев. Соседство дома с кабаком нисколько не отражалось на посещаемости последнего. Только покосившаяся крыша, видневшаяся с балкона комнаты кабака, напоминала местным гулящим о причине их пьянства.

На церковь с погостом неподалёку никто и не глядел. Испокон веков там хоронили всех жителей этой древни, но отказывались «осквернять землю печали», потому хоронили гулящих с ближайших мест, как им казалось, в самых позорных местах, то бишь где угодно, кроме кладбища. Огороды, канавы, лес, целина — всё сгодится. Каждый, проходящий мимо такой могилы, считал себя обязанным показать неприязнь к греху, измазав столб смолью. Таких захоронений было немного, около шести на всю округу.

Стемнело. Из кабака вышла тройка пьяных крестьян, пропустивших далеко не первую кружку, поддерживающих друг друга, чтобы дойти до своих дворов. Дорога их лежала вдоль того самого дьявольского дома, вызвавшего бурное обсуждение среди них. Из глубины двора выходила тепло одетая крестьянка с поминальным платком на голове.

— Эй, это же шлюхина дочь!

— Она самая. Кроме неё туда больше никто не ходит.

— Поговаривают она по стопам мамки пошла, начала, так сказать, карьеру.

— Так может это из-за неё нас мороз не отпускает?

— Вот за грехи её нам всем и крышка!

— Так давайте отдадим ей должное.

Трое крепких мужчин направились к ней и преградили дорогу. Они обступили её, обвиняли во всём происходящем, едкими словами оскорбляли, не стесняясь в выражениях. Один из них ударил беззащитную женщину, всё время пытавшуюся вырваться из угрожающего окружения, остальные последовали примеру своего товарища. На звуки потасовки из кабака никто не выходил, дело обычное после гулянок. Добив лежачую, удовлетворившись результатом мести, крестьяне пошли дальше своей дорогой, напевая застольную песню.

***

Альфред беспокоился. В попытке утихомирить свои нервы он погрузился в работу, экспериментировал с зельем, сделал очередную партию лекарств для отца Перси, инструменты алхимика почти всё время теперь были в его руках, но нет-нет и снова проскочит тревожная мысль. Но вот, ура, она идёт по этажу, её шаги легко было можно отличить от всех других. Звук немного другой, что-то не так. Незапертая дверь распахивается.