Черти (том I)

XVII. Розыск.

Оставив учеников, Альфред и Перси сначала направились в мастерскую. Там профессор взял парочку зелий лечения и различные порошки. Так экономилось место и увеличивались варианты зелий, которые можно развести прямо на месте. Ненадолго заглянули и во дворец Де Кюстинов, где зодчие уже начали восстанавливать витражи. Из арсенала забрали две рапиры, Перси в довесок взял с собой колчан болтов и арбалет – его любимое оружие. По договорённости подошла шестёрка солдат из армии Мизерата, для сопровождения в деревню, откуда пришли восставшие.

Деревня пустовала. Большинство из неё оказалось в могиле, оставшиеся были либо больными, либо настолько немощными стариками, что не могли встать с печи. Остались лишь те, кто знать ничего не мог, они не покидали дома. Да и разговаривать с барином не имели желания, боялись. После некоторых настойчивых расспросов многие указали на дом у окраины, мол там живёт чудом сбежавший бунтовщик.

Сквозь закрытые ставни виднелся огонёк лучины. Стоило только постучать, как огонёк потух и шуршание затихло. Предательски заскрипела дверь во двор, солдаты без команды перемахнули через забор и скрутили беглеца. Он стоял на коленях, трясся, боялся головы поднять.

— Наказывать будем?

— Казнить его, бунтовщика. В глаза мне смотри. — Персиваль рапирой поднял ему подбородок, заставив глядеть снизу в верх прямо в глаза, полные гнева — Я вашей общине лошадей в дар давал? Давал. Разбойников перебил? Перебил. Барщины в голодный год в два раза меньше беру. Что же ты бунтуешь, собака?!

— Помилуйте! Прошу!

— Говори, откуда бунт? Кто собирал? Кто подстрекал? Чем были недовольны?

— Сжальтесь! Не знаю ничего! Не помню!

— Перси, постой. Тебе сведения нужны или возмездие?

— И то, и другое.

— Либо одно, либо другое. Так, как зовут тебя, мужик? Шило. Так вот, слушай Шило. Милость получишь, если скажешь барину всё, что про бунт знаешь.

— Не помню, милостивый государь, честное слово! Сам не знаю, как в толпе оказался. Бес попутал! Не казните, прошу!

— Я к тебе по-доброму, а ты покрываешь, ай-я-яй. Мы церемониться не собираемся. Либо говори, либо кара не заставит себя ждать. Я не церковь, грехов не отпускаю.

— Альфред, подожди, может он и правда не знает? Может он зло какое селу сделал, вот на него и указали?

— Видел я таких «не знающих» и «невинных». Мужик, или говори, или я сам к тебе в голову залезу, а после этого ты с ума сойдёшь, но всё одно ничего не сможешь утаить.

— Постой, а как в охранке лезут в голову тогда?

— Одно дело мысли подслушивать, другое в памяти копаться. Главное не мешай, иначе убьёшь его. Итак, Шило, будешь говорить?

— Сжальтесь, пан! Уж лучше казните, только не мучайте!

— Значит, не будешь. — Стоило профессору только коснуться виска крестьянина, оба застыли, и стояли так недвижимо достаточно долго. Перси ради интереса даже засёк время. Получилось около семи минут. Очнувшись, Альфред потупил взгляд и с сожалением посмотрел на обмякшего мужика, что сжался и не сводил испуганно-злого взгляда. Профессор чувствовал себя паршиво, отвернулся, руки сложил за спиной. Не стоило так горячиться. — Он правда ничего не знал.

— И что с ним теперь делать?

— Об этом я не подумал. Но лучше под надзор.

— Отведите его в одиночную, потом с ним разберёмся. Остальные четверо с нами. Альф, ты же понимаешь, что невинному жизнь поломал? Я ж говорил, припугну чутка для виду, а ты…

— Лучше тебя знаю. Потом займусь угрызениями совести, сначала дело.

Они постучались в очередной дом, не надеясь и тут ничего не узнать. В нём жила старуха-знахарка, весьма вредная и склочная, немного не в себе, но куда более гостеприимная. Вместо разговора у порога впустила в дом, охрану оставили снаружи. Раз уж баре к ней пришли, то самое время им пожаловаться на всё на свете. Кости ноют, изба скрипит, топор не рубит, дрова сырые. На скорую руку приготовила овсянку, но не простую, а с небольшими кусочками мяса, для уважаемых гостей. И продолжала бесконечно жаловаться.

— Да и грех-то какой творится! Страсти какие! Против вас, милостивый барин, науськивають. Молитвы проводят неправильно, проповеди говорят чёрные.

— Чёрные?

— Не знаю, как объяснить. Чёрныя, и всё туть. На словах-то одно, какое всегда, а в головешке как будто другое, и это-то другое и есть против вас, милостивый хозяин — она повернулась к Перси — Всем селом вам благодарны были и за коней, и за мельницу общую. Нечистая сила их направила, все зубы отдаю, святым писанием клянусь!

— А за неделю что-то ещё необычное происходило? — Перси тоже влился в разговор.

— Необычное? А, вы же не знаете чай. Вся деревня только и гутарила, что об смерти кузнеца. Шёл он, кузнец-то наш, к церкве, квяты дочке на могилу положить, и не дошёл. Нашли его на погосте, всего разодранного, как медведем. А вечером того же дня травницу, ученицу мою — старуха начинала всхлипывать и плакать — у Ольховицов, на поляне возле осинового перелеску задрали. Говорила же ей – не ходи никуда, а она – надо же квятов и травки насобирать, кончаются, завтра некогда будет. Сиротка несчастливая, так и померла бедная. А опосля вечерней вся деревня как с ума сошла, все вилы и топоры похватали, против вас пошли. Так и не похоронил никто задранных. Так и лежат, неупокоенныя оба. Пусть они и разодраны, всё кажется мне, священник убил их. Если не обоих, так кузнеца точно. Как нашла несчастного, так и почуялось. Вот вы — она обратилась к профессору, глядя ему прямо в глаза — вы тоже знахарь, посильнее меня будете, посмотрите пожалусто, и донесите почившим, обязательно, что я была права, что зря они мне не поверили.