Черти (том I)

XXI. Месть.

С похода вернулись поздно, под вечер. Барчата, как и положено, разошлись по своим комнатам, на лестнице с опаской обходя спящего пьяным сном так и не сумевшего вскарабкаться отца. Альфред в дом даже не заходил, торопился к себе, на долгожданный отдых.

По привычке, как только вошёл в мастерскую, спокойно помыл руки, скинул походный плащ, вместо реторты на горелку поставил чайник, поднялся на этаж. Посреди комнаты стояла Елена, пытаясь укачать с зеленоглазого младенца, следившая за ребёнком по распоряжению хозяйки. Дитё всё не унималось, по-видимому, требуя мамки. Но мамки всё не появлялось.

— Ель, а Прошка где? — Спросил Альфред настороженно.

— Не знаю. Ушла куда-то, сказала в гости к матери. А вам велела передать «надеюсь на везение, нарушение на нарушение». Сказала, что вы поймёте.

— Scheiße. — Снова накинув походный плащ, Альфред вырвался на улицу и поспешил к несчастному хутору так быстро, насколько возможно, рассекая сумерки, надеясь на лучшее.

Вошёл в Ольховицы он по темноте, стараясь не издавать и звука. Даже сквозь мрак был виден масштаб развернувшегося бедствия. Разорённые дома зияли чернотой окон, щепки ставен с которых были разбросаны около стен. Подранные занавески словно призраки, гонимые сквозняком, то и дело мелькали из оконных проёмов богатых домов. Некоторые избы уже начали раскатывать и стапливать в печах. Упавшие брёвна напоминали Альфреду кости, что выпирают из открытого перелома. В одном из брёвен торчал топор с окровавленным обухом. Заборы завалены, сараи сломаны. В канаве валяются разбитые кувшины и дырявые чугунки вперемешку с грязью и костями, среди которых попадались человеческие. Ветерок тихо позванивал колокольчиком с брошенного оголовка сломанной упряжи.

Альфред чутко прислушивался ко всем шорохам, что доносились сквозь ночную тишину. Цикады плакали, трещали крыльями встревоженные стрекозы, пищали сверчки, свистели полевые птицы. Подходя к перекрёстку, профессор услышал запах жареной плоти. Сердце дрогнуло, надежда треснула, ненависть и гнев начали подтачивать рассудок.

Проклятый дом лишился ставен и двери, дыры в давно прогнившей соломенной крыше пожирали свет звёзд, внутри жила чернейшая мгла. Могильный столб, неаккуратно измазанный смолью, стоял в огороде яркой тростиночкой из-за костра, что жгли на заднем дворе. Рядом лежал искалеченный истерзанный труп женщины. Шея её была окутана бордовым шарфом. Он ведь сам красил шерсть вином, она при нём вязала этот причудливый рисунок.

Проснулось гордое презрение к врагу, рассудок уступил иссушающей душу жажде мести. Альфред забрал шарф, завязав у себя на шее концами назад, чтобы не мешался. Оставаясь в тени, профессор приблизился к их шабашу. Пятеро людоедов сидели у костра и обсуждали сегодняшнюю удачу. Им посчастливилось найти свежий труп и даже не понадобилось убивать, но их речь пролетала мимо. Южанин весь отдался мести, перестал понимать иные языки, кроме родного.

На огне стоял чугунок, из которого торчала рука, её рука. В буре гнева исчезли остатки сдержанности и рассудка. Пламя, подчиняясь его воле, заискрилось и после хлопка внутри что-то взорвалось, убив сидящих вокруг людоедов осколками чугунка. Брызнувшая в лицо кровь заставила остепениться.

На шум начали стекаться люди. Надо бежать. На топоре одного из людоедов поблёскивал огонёчек – магическое пламя в руках разъярённого учёного.

***

Вернувшийся Альфред сильно напугал Елену. Весь в крови, растрёпанный, потухший взгляд исподлобья смотрел в никуда. Сначала профессор попытался отмыть одежду, но вскоре бросил это дело. Хотел налить кипяток, но вода давно выпарилась, чайник прогорел. Учёный распустил волосы, достал вино, что оставалось, и выпил залпом без остатка.

Пронзительный детский плач снял пелену накатившего сна. Глаза резал рассвет и едва уловимый запах гари, наверное, от чайника. Еля вышла с этажа с Аннет на руках, безуспешно пытаясь укачать её, передала профессору и тут же скрылась в каморку под лестницей.

Увидев отца, девочка успокоилась, а после заулыбалась, начала дёргать за слипшиеся волосы и окровавленный воротник. Маленький лучик счастья, всё, что осталось от неё. Заглянул в маленькие глазки, но долго не смог. Горечь душила, оставалась одна лишь скорбящая мысль: не успел, не уберёг. Наигравшись, ребёнок снова уснул, оказавшись в мягко застеленной матерью люльке.

По мастерской расползался запах горького табачного дыма. «Альфред Виссенд Зибер — думал профессор про себя, то поправляя распущенные волосы, то разглядывая кровь на одежде и руках — инженер-профессор первого ранга, виконт, лечащий алхимик, снова не уберёг любимую, снова одинок, снова убивал, снова ходячая смерть. Вестник смерти… Вот же приставучее клеймо. Может, и прав был Вольфганг об этих чёртовых знаках? Может и клятва моя перед Вассом, Иссой или как он там, не сон собаки? Тьфу, чушь какая. От отчаяния не хватало ещё снова в бога поверить. Но, если предположить хоть на мгновение, что Васс, триединый бог жизни, смерти и порядка, главный среди еретических божеств и единственный бог «праведников», действительно существует… Нет, нет, нет. Никакого бога, богов тем более.»

Неожиданное воспоминание пронзило голову, снова заставив серьёзно задуматься. Красная магия, что в кресте священника, он видел её во сне тогда. «Ну уж нет, я так зайду слишком далеко, надо проветриться» — подумал и вышел на улицу, оставив распахнутую дверь.

В лицо вдарил жар. Бушевал пожар, своими огненными языками поедая перелески, через сухую траву на полях угрожающе приближаясь к дому прислуги. Солдаты как муравьи бегали везде и всюду в поисках воды.