Чертог. Истинные

Глава 8

8

Свое прозвище Налимы получили, когда глава семейства занимался рыболовством, показав себя лучшим среди собратьев по ремеслу. Родом с Южных архипелагов, он в незапамятные времена служил наемником, затем уволился по ранению, женился и осел в пригороде Гайдена. Там повстречал одного бродячего артиста и его дочку… А позже переселился в Чертог.

С Давидом мы посидели на славу. Как служащий губернаторской канцелярии, он пребывал в курсе главных новостей и настроений. Для меня — самое то.

— Ладно, хватит болтать, спать пошли! — заразительно зевнул он, когда часы на городской площади отбили три утра. — Вставать через четыре часа.

Я согласился. На минуту выйдя во двор, задрал голову — и почувствовал, как под ногами качнулась земля. В вышине сверкал хоровод звезд, огромных и невыносимо ярких. Незнакомые созвездия перемигивались, превратив небосклон в громадную чернильную бархотку, на которую щедрый ювелир вытряхнул все свои сокровища. Простояв некоторое время в оцепенении, я вернулся в дом и улегся в постель. И тут же провалился в сон.

Под утро мне привиделась Арабелла. В изумительном платье цвета сенаарских звезд, с улыбкой на устах и непереносимой, режущей болью в глубине глаз, она кружилась в танце… с тьмой. Мрачное черное облако подхватывало графиню, уносило вверх и стремительно опускало вниз, едва не роняя оземь. Я пытался ее отнять, кричал… пока не проснулся в ледяном поту.

В доме стояла тишина. Сон еще держался в сознании, живой и настоящий. К горлу подступил комок. Я сполз с кровати и уткнулся влажным лбом в колени. Долго сидел, не зная, что сказать: ни себе, ни Мануилу. Давящая тревога охватила со всех сторон, и несколько наконец произнесенных слов молитвы ее не отогнали. Что бы ни происходило там, во дворце, я не имел возможности защитить находящихся в нем. И это было мучительней, чем я мог предположить.

Я вышел во двор. Леонора занималась стиркой. Заметив меня, она распрямилась, размяла поясницу. Придирчиво осмотрела мою щеку.

— Болит?

— Нормально, — я качнул головой. — Который час?

— Вообще скоро полдень. Пойдем, накормлю.

От завтрака я отказался.

— Ну, как знаешь, проголодаешься — говори, не стесняйся.

Хозяйка обтерла руки и отошла от корыта с мыльной водой. Опустилась на ступеньку, предложила мне сесть рядом.

— По поводу вчерашнего… Ты моего муженька прости. Поверь, здесь у нас тяжело сохранять веру, много шансов уронить руки. — Она немного помолчала. — Знаешь, не все Истинные так себя называют. Взять, к примеру, моего мужа. Или ту же Евничку. Так же как не все, кто себя Истинными зовет — на самом деле таковые. Есть те, что с Младенцем встретились, но толком не познакомились.

Поразмыслив над ее словами, я спросил:

— Кто такие Истинные?

Хозяйка улыбнулась — широко и открыто, как ребенку.

— Истинные — это те, кто знает Истину.

— А гвардейцы Чертога?

— Это те, кто за нее сражается. Некоторые обладают истиной и молчат, а кое-кто кричит — но не знает ее.

— То есть Истинный может быть гвардейцем, но гвардеец может и не быть Истинным?

— Да, Кадош. И последних, к сожалению, больше.

Я опустил веки, хмыкнув утвердительно.

Оно и понятно. Гвардейцев всегда можно найти сколько хочешь, гвардейцем быть нетрудно. К Истинным по определению больше требований. Чему бы ты ни был истинно предан и в каком бы мире ни жил. Стройные ряды ремесленников плечом к плечу маршируют по городам и весям, признанных мастеров — поискать. Автолюбителем себя назовет любой, у кого есть права и руль, настоящий шофер — искусство. Каждый второй тебе расскажет, как драться на мечах, заявит «а вот я бы», но разбираются в предмете единицы. Мы любим многих, но любимая — единственная. Друзьям может не быть числа, друг — всегда один.

Но как быть, когда большинство таково, каково оно есть? Один в поле — он воин или нет? Что делать тем, кто в золотом меньшинстве?

И не напрасно ли я вчера сорвался? Пока не с чем идти в бой, глупо заикаться о войне. В таких условиях о ней приятно размышлять сидя на мягком диване, как Варух и Налим. Ничего не стоит возлюбить ближнего, когда он далеко, или простить врага, если нет иного выбора и выхода. Быть приверженцем взглядов куда легче, чем отдать за них жизнь. А способность умереть однажды во имя идеи требует гораздо меньшего мужества, чем жить ради нее изо дня в день.

Да и я хорош. Зная, что от тебя ничего не зависит, не страшно делать дерзкие заключения.

Мысли в голову полезли сплошь невеселые. И я, предупредив хозяйку, что вернусь не раньше, чем к ужину, вышел со двора — развеяться, погулять.

Узкие улочки Чертога. Узкие улочки любого сенаарского городка. Настороженные, напряженные лица, в глазах неизменное: «Что за чужак? Кто таков, откуда, что надо? Да не таращись по сторонам, иди куда шел. Городские ворота там, чуть дальше. В мире много мест, на нас свет клином не сошелся».

Тяжело быть проклятием мира. Понимать, что девять из десяти сенаарцев вспоминают о твоей родине с гримасой ненависти. А город-то — мирный… во дворах сушится белье, куры бегают по крохотным загонам, не торчат везде и всюду военные объекты. Не пестрят вывески оружейных мастерских, не маршируют по улицам отряды гвардейцев.