Четверть часа на супружеский долг

Глава третья

Растоптана под топотом копыт –

И каждый вдох во мне душеболит.

Утром принцессу ждал ранний подъём — веранессцы возвращались к себе, задерживаться в Ниии у них не было причин. Никаких пышных проводов и церемоний не ожидалось; Диэри, правда, до последнего надеялась, что хоть кто-то придёт проводить её, но…

Должно быть, люди, которым она была дорога, не решились взглянуть ей в глаза теперь — когда они молчаливо согласились предоставить её её судьбе. Никто не пришёл, ни из родных, ни из фрейлин, ни из людей, чьи творческие и научные проекты она поддерживала.

Обманутое в своей надежде, сердце её тонуло в этом нежданном одиночестве, как заблудившийся путник тонет во мгле туманного дремучего хвойника.

Некоторое время Диэри упрямо стояла на крыльце особняка, выделенного для веранессцев, — специально вышла раньше в надежде встретить своих, — но перед глазами её были только собирающиеся в густом утреннем тумане чужаки, которыми уверенно командовал её муж. Веранесский язык звучал мягко, но совершенно непонятно — хотя там и сям Диэри замечала в нём явно ниийские корни.

Ни одной подруги.

Ни хотя бы священника.

Её просто вычеркнули — как мёртвую.

Наконец, все приготовления были закончены, подведя итоги бессмысленному ожиданию.

— Мадам? — вопросительно обратился к ней супруг, подходя и подавая руку.

Она просто кивнула, принимая эту руку, и позволила отвести и посадить себя в карету, стараясь игнорировать мрачные взгляды отряда. Особенно яростно на неё смотрел одноглазый крепыш — Диэри даже показалось, что он готов на неё броситься. Взгляд его резанул по сердцу, как горящий уголь, и она поскорее спряталась в карете.

Было притупленные страхи снова обострились в ней. Самообладания с трудом хватало на то, чтобы просто спокойно сидеть.

Атьен сел в карету вслед за ней, и ей тут же стало ещё страшнее: слишком большой, слишком чужой, слишком непредсказуемый. Его крупная фигура казалась ей в полумраке холодным каменным валуном, покрытым мхом. Постаравшись изящно устроиться в противоположном от него углу, она демонстративно заинтересованно уставилась в окно, пытаясь делать вид, что совершенно про него забыла.

Как ни странно, в какой-то момент ей это на самом деле удалось: он сидел совершенно тихо и смотрел в противоположное окно. Её же внимание прочно увлекли улицы родного города, старинные и любимые здания, утопающие в тумане колокольни храмов, в каждом из которых ей доводилось молиться, знакомые парки и привычные лавочки ремесленников, в которые она посылала за покупками, а иногда даже и ходила сама.

«Неужели я никогда больше?..» — пронзила её сердце ужасная мысль.

Она не знала, дозволено ли ей будет когда-нибудь приехать сюда снова. Неужели всё это, родное, дорогое, сокровенное, — всё это мелькает перед глазами в последний раз?

Мучительно закололо подступившими слезами; она старательно дышала размеренно и глубоко в попытках не расплакаться, но с каждой минутой тоскливая боль непоправимой потери пожирала её сердце всё мучительнее.

Она теряла, теряла всё.

Себя и свою жизнь, своих близких и всё, чем дорожила.

Теряла безвозвратно и неумолимо.

Лёд этого осознания обжигал ей сердце.

В полутрансе она пыталась читать про себя молитвы, чтобы не впасть в истерику, поэтому в какой-то момент перестала видеть то, что пролетало в окне, и не сразу поняла, что они выехали за черту города.

Очнулась она, только когда карета остановилась.

— С вашего позволения, — холодным голосом вдруг заявил супруг, — я предпочитаю путешествовать верхом.

Она не успела ничего ответить; даже взгляд на него перевести не успела — пыталась скрыть от него слёзы, — как он вышел, оставив её одну.

От захлопнувшейся дверцы пахнуло дождливой сыростью и еловым запахом.

Карета снова тронулась.

Уход Атьена стал сигналом. Словно рухнула каменистая стена, отделявшая её от непроглядного тумана её страхов, и страх этот хлынул внутрь, холодный и сырой.

Сжавшись в комок, Диэри отчаянно, истерично зарыдала. Теперь, когда никто на неё не смотрел, никто её не видел, — было можно.

Слёзы всё лились и лились из её глаз, до того, что голова кружилась, немел нос, лёгкие сжимало кашлем. Глухая, мучительная, невыносимая боль пыталась выйти наружу — и всё ей было мало.

Её предали — просто предали все, кого она любила, кому доверяла.

Нет, Диэри понимала, что она принцесса, и её статус предполагает, что иной раз приходится жертвовать собой ради блага государства. Но ведь можно… можно было как-то по-человечески!

Можно было поддержать её, пообещать писать и приезжать, что-то рассказать о веранессцах, приставить ей в помощь, в конце концов, горничную или лакея из этого народа! Брат мог поговорить с женихом заранее, потребовать от него гарантий, познакомить их раньше, а не в день свадьбы, как-то защитить её! Можно же, можно же было придумать что-то, чтобы вышло по-человечески, а не…