Четверть часа на супружеский долг

Глава восьмая

Огнится через пепел душеболь,

Так горяча и иглоносна столь!

Маленький успех с Бренданом не переломил хода трапезы — разве что и ему теперь досталось несколько хмурых и тяжёлых взглядов.

Опустив ресницы, Диэри мучилась лишь одним вопросом: почему, почему они не дадут ей хотя бы одного шанса? Разве хоть что-то зависело от неё? Разве не была она всего лишь жертвой обстоятельств и интриг? Разве не заслужила она права доказать, что её можно уважать?

Слёзы всё решительнее подступали к глазам, и удержать их не помогали никакие молитвы.

— Признаться честно, я очень устала с дороги, — тихо обратилась она к Атьену, не осмеливаясь теперь взглянуть и на него, потому что была уверена, что не сумеет скрыть этих дрожащих уже в уголках глаз слезинок. — С вашего позволения…

Она встала, не дожидаясь этого самого позволения, и совершенно невежливо не ответила на его слова — кажется, пожелания доброй ночи. Все усилия её воли ушли на то, чтобы ровным шагом дойти до двери.

Злые, острые взгляды жгли её спину, впивались в кости, доходили отравленными иглами до сердца.

Дыша размеренно и спокойно, она заставила себя выдержать ровный и медленный шаг, и вышла с ровной спиной и гордо поднятой головой.

Её уход не изменил тяжёлую атмосферу в комнате, только ледяные взгляды направлены теперь были не на неё, а на Атьена и Брендана. Последний так стиснул зубы, что в висках заныло. Всё в нём кричало, что эта девчонка — враг, что само её присутствие здесь — оскорбление памяти павших. Но рядом с ним сидел Атьен. И если позволить ненависти выжечь и его — тогда что останется от того юноши, в котором теперь была надежда их народа?

С минуту стояло тягостное, изматывающее молчание. Большинство присутствующих даже не пыталось сделать вид, что ест — кроме, разве что, одного широкоплечего бугая, который олицетворял всем своим видом спокойствие, в противовес остальным. Даже командир отряда прожигал Атьена гневным взором почти в упор. Нервный шатен с дёргающейся бровью рядом с ним несколько раз открывал было рот — явно желая высказать то, что думает по поводу явления принцессы в их общество, — но в последний момент окорачивал себя, лишь теребя отчаянным жестом вилку. Ту у него, наконец, устало отобрал самый старший в их компании — медлительный мужчина лет сорока. Даже этот жест в его исполнении выглядел не столько раздражённым, сколько безнадёжным. В его глазах не было злости — только глухая, измотанная усталость человека, который видел такие ссоры слишком много раз. Сидевший о бок с ним одноглазый с повязкой переводил яростный взгляд с Атьена на Брендана, явно не зная, кому первому высказать претензии.

Наконец, решив начать с птицы поменьше, одноглазый насмешливо обратился к Брендану:

— Что, нравится стелиться перед ниийкой?!.

Глаза того яростно сузились. Он хотел поддержать Атьена — но не такой же ценой!

— Она больше не ниийка, — не глядя на одноглазого, процедил Брендан сквозь зубы, ощущая фальшь в каждом слове. Он сам не верил в них до конца, но сказал — ради Атьена.

Когда эти предательские слова прозвучали, в груди Брендана поднялась тяжесть, словно он оскорбил память друга. Как будто он испачкал руки в чём-то липком и прелом, и эта грязь уже не смывалась. Но сильнее этого было другое чувство — страх увидеть, как в глазах Атьена угасает тот свет, который ещё оставался в нём. Ради этого стоило подавить свою ярость!

Атьен устало прикрыл глаза, сквозь ресницы, впрочем, наблюдая за своими людьми и отмечая в голове, с кем возникнет больше всего проблем.

Нервный шатен, заслышав оправдания, аж подскочил на стуле. Потом, приподнявшись, почти прокричал в лицо Брендану:

— Гнилую кровь не вылечить!

Его глаза метались, бровь дёргалась в истеричном ритме. Казалось, крик был для него единственным способом заглушить собственные воспоминания. Он кричал, чтобы не утонуть в боли ночных кошмаров, чтобы не слышать в тишине голосов погибших.

— Кровь не вылечить! Только выпустить, — осклабился одноглазый, поддерживая товарища. В его единственном глазу горел огонь, обжигающий и самого хозяина. Усмешка, с которой он бросил слова, была страшнее крика — в ней слышалось наслаждение самой мыслью о выпущенной крови врага.

Даже если врагом была всего лишь беспомощная девчонка.

— Нелюди! — буркнул в адрес ниийцев заместитель командира в пустоту. Голос его звучал не яростно, а холодно, будто он констатировал примитивную истину. Перед его внутренним взором стояли картины недавней битвы, подтверждающей эту истину.

За столом пронёсся одобрительный гул. Для присутствующих родиться ниийцем означало быть отмеченным несмываемым клеймом. Такое не исправляется и не искупляется.

Среди общего гула прозвучала пара обвиняющих вскриков; они заставили вздрогнуть седого юношу, который не произнёс за весь вечер ни слова. Он и вообще почти не говорил теперь, после войны. Лишь его плечи чуть подрагивали, будто от холода, хотя в зале было душно. Он смотрел в пустоту, и казалось, что звуки споров не доходят до него — лишь усиливали гул страха в его собственной голове.