Четвёртая бездна

Глава I. Пепел старого пророчества

74-й день Времени Багряных Ветров, 1999 год Седьмой эпохи

«Был он весел и рад находке; но, узнав правду, стал угрюм и печален...»

Из дневника Ардея Фенна

— Где Четвёртая бездна?..

Голос прозвучал за спиною Лукана Тарва — низкий, хриплый, будто сорванный многолетним молчанием, и до того чужой, что Лукан не сразу понял, произнесены ли эти слова человеком или родились в шуме дождя.

Он замедлил шаг.

Дождь шёл уже несколько часов. Не тот редкий дорожный дождь, который только темнит плащ и прибивает пыль, а настоящий осенний ливень: долгий, холодный, неумолимый. Небо, затянутое тяжёлыми тучами, словно утратило меру и изливало на землю всё, что копилось в нём с первых дней Багряных Ветров. Капли били по рыжей, истончённой листве, срывали её с ветвей и гнали по дороге; пожухлая трава, прибитая водою, шуршала глухо, будто под ногами шевелился не лесной покров, а старые, давно забытые письма.

Лукан прислушался.

Позади, кроме Ардея Фенна, не должно было быть никого. Они полдня шли по старой лесной дороге, почти исчезнувшей под корнями, мхом и бурой водой. Возчик отказался ехать дальше ещё у последнего хутора, сделал знак Трёх Сводов — коснулся лба, груди и опустил ладонь к земле, — сослался на больную лошадь и, не дожидаясь спора, повернул обратно. С тех пор вокруг были только лес, дождь и та глухая пустота, какую оставляют после себя давно покинутые места.

— Какая бездна? — спросил Лукан, обернувшись.

Он слегка прищурился от брызг и, по привычке человека, не желающего выказывать тревогу прежде фактов, попытался улыбнуться.

Ардей стоял в нескольких шагах позади. Высокий, светловолосый, с добрым и теперь крайне несчастным лицом, он держал одной рукой чемодан с документами, другой придерживал ремень фотокамеры. Плащ его потемнел от воды, волосы прилипли ко лбу, а левый ботинок почти по щиколотку ушёл в размокшую землю.

— Что? — отозвался он, с недоумением глядя на Лукана.

— Ты спросил: «Где Четвёртая бездна?»

— Я молчал, сэр. И, признаться, не знаю, как насчёт какой-то бездны, но это место и без неё достаточно скверное. Мы уже полдня бредём к вашей будто бы деревне, а я, кроме поганок, двух подозрительных зверюшек на деревьях и собственного мучения, ничего не видел. Ах да, теперь ещё и застрял.

Он попытался выдернуть ногу. Земля чавкнула, но ботинок не отпустила.

— Прошу заметить, — продолжал Ардей с обидчивой серьёзностью, — если это и есть журналистская практика, то университеты должны предупреждать о ней письменно.

Лукан усмехнулся и пошёл к нему. По кожаной дорожной фуражке с небольшим козырьком барабанили тяжёлые серые капли; ударяясь о жёсткую поверхность, они дробились и скатывались вниз мелкими холодными брызгами. Перчатки его давно промокли, но он всё же протянул Ардею руку.

— Давай вытащу тебя, бедняга. Только постарайся не оставить тут сапог: археологам будущего будет трудно объяснить, почему первый след нашей экспедиции — одинокая обувь молодого корреспондента.

Ардей ухватился за его руку сразу обеими руками.

Первая попытка не удалась. Вторая — тоже. Более того, Лукан почувствовал, как мягкая земля, напитанная дождём, начала предательски уступать и под ним самим. Он упёрся каблуком в корень, потянул сильнее, но корень оказался скользким, и оба едва не рухнули вперёд.

— Не дёргайтесь так, — сказал Лукан.

— Я не дёргаюсь, сэр. Это почва имеет против меня личные счёты.

В ту же минуту небо над ними раскололось.

Белая вспышка на мгновение выхватила из сумерек каждую ветвь, каждую травинку, мокрое лицо Ардея и тёмные глаза Лукана. Гром не последовал за молнией — он пришёл вместе с нею, тяжёлый и слепящий, будто сама земля получила удар. Молния врезалась в старый дуб в нескольких саженях от них.

Ствол треснул с таким звуком, словно разорвалась артиллерийская граната. Из раны дерева вырвался рыжий цветок огня, тут же подавленный дождём; в стороны полетели обугленные щепки. Одна просвистела у самого уха Лукана. Другая ударила в чемодан Ардея и оставила на коже чёрную рваную борозду.

Дуб застонал.

Это было странное, почти живое стенание: низкое, протяжное, обиженное. Огромный ствол, рассечённый молнией, медленно накренился. Между ним и землёй стоял Ардей Фенн.

Несколько мгновений он смотрел на падающее дерево с изумительным спокойствием. Позднее, когда Лукан спросил, что он чувствовал в ту секунду, Ардей ответит, что никакая жизнь перед глазами у него не пронеслась; явилась только одна мысль, сухая и почти обидная: «Неужели так? Быть придавленным дубом, даже не добравшись до деревни?»

— Тяни за руку, идиот! — крикнул Лукан. — Ты мне ещё нужен!

Эти слова вывели Ардея из оцепенения. Он рванулся всем телом. Лукан, собрав остаток сил после долгой дороги, потянул его на себя. Земля захлюпала, ботинок наконец освободился, и оба, закричав почти одновременно, повалились назад.

Дуб рухнул там, где за миг до того стоял Ардей.

Удар был глухой, тяжёлый. Брызги грязи и воды поднялись вокруг, как от падения каменной стены. Лукан упал на спину в мокрую траву, а Ардей, потеряв равновесие, свалился сверху со всем своим чемоданом, камерой и штативом. Несколько секунд они лежали неподвижно, тяжело дыша, слушая, как дождь безучастно продолжает свою работу.

Первым пошевелился Ардей. Он перекатился в сторону, сел, потом приподнялся на локтях и посмотрел на место, где только что стоял. От расколотого дуба поднимался слабый дым; огонь уже исчез, оставив лишь чёрную рану на светлой древесине.

Ардей молча коснулся двумя пальцами лба, затем сердца, затем мокрой земли у колена. Знак Трёх Сводов вышел у него неловким и поспешным, но в эту минуту Лукан не стал бы над ним шутить.

— Сэр, — сказал Ардей тихо, — я полагаю, теперь имею право ненавидеть деревья.

Лукан сел и стряхнул грязь с рукава. Лицо его оставалось спокойным, но в каре-зелёных глазах мелькнуло то напряжённое внимание, которое Ардей уже научился узнавать: так Лукан смотрел не на опасность, а на знак.