Четыре абрикосовые косточки

Четыре абрикосовые косточки

«…Говорят, что страшно всем. И единственное отличие храбреца от труса – упорство, с которым преодолевается страх. Великие воины боялись, но делали шаг. И эти шаги создавали новый мир. Мир, частью которого мы являемся. И сегодня тот день, когда ты становишься вехой истории, когда змея твоего страха будет растерзана когтями птицы твоего упорства…»

Прощальные слова старейшины звучали в памяти торжественным гонгом, напоминая о великой миссии, о важности задачи. И абсолютно не помогали. Страх, парализующий, как мерное покачивание плоской головы, ласкающий, как прикосновение раздвоенного языка, и прохладно-шершавый, как чешуйчатая кожа, свился в районе солнечного сплетения, порой поднимаясь выше. В такие мгновения к горлу подкатывал комок, и только судорожное сглатывание отгоняло это ощущение.

Фар-Рух нервно оглянулся, внутренне поморщившись при виде одногруппников, разделившихся по интересам, но сохранил бесстрастное выражение лица. Это был один из первых навыков, который он освоил в совершенстве, покинув родные горы. Хотя именно сегодня скрывать страх становилось сложнее с каждой секундой. Он накрывал липкой волной неуверенности. Слишком многое было поставлено на карту. Надежда целого народа. Труд сотен людей, многолетняя подготовка, несколько недель лихорадочного, бессонного свода вероятностей – всё собралось в один момент.

Римская аудитория напоминала растревоженный улей. Каждый занимался тем, к чему лежала душа. Кто-то оживлённо рассказывал про восхитительные выходные и ночь, наполненную ритмами гитар и кахона, кто-то погрузился в соцсети, кто-то сосредоточенно готовился к семинару, отчаянно надеясь, что именно сегодня пронесёт и требовательный взгляд преподавателя скользнёт мимо.

У Фар-Руха шансов на это не было, поэтому он вернулся к рассматриванию жилого комплекса, рассыпавшего неоновые блики за окном. Сейчас, в ночном свете, он был особенно восхитителен. На краю сознания скользнула тёплая улыбка, вызванная воспоминанием, как он с друзьями в холле этого «АртЕк’а» рисовал птиц, выпускаемых из клетки. И как отчаянно, до хрипоты, доказывал, что лишь один девиз может красоваться на стенах этого дома.

«Лишь выпустив мечты из клетки сомнений, обретаешь свободу быть собой».

Это здание не раз вселяло в него не просто уверенность – веру. Во время сложнейших экзаменов и семинаров он находил в себе силы идти дальше, до конца, лишь остановив взгляд на изгибах его стен. Дело было даже не в рисунках, в которые были вложены частицы его души. Именно этот оттенок металлически-прозрачного розового золота, который появлялся у здания в свете луны (а видел он его почти всегда ночью), сотни раз он наблюдал в момент, когда закат пронизывал перья на кончиках крыльев его прекрасной подруги. В голове всплыли воспоминания…

…Ему – семь лет. Отец, большой и мудрый, великий добытчик, впервые взял с собой на настоящую охоту. Нависающие стены гор, тихо потрескивающий костёр, умело прикрытый в глубине широкой расщелины, и важная задача – добыть воды из прозрачной, ломящей зубы холодом горной речушки, находившейся в нескольких минутах ходьбы. Осыпающиеся камни, неудобный и большой котелок, далёкая гладь воды, почти падение и победа. Обратная дорога, расплёскивающаяся вода, ликование от достижения сменилось растерянностью. Отца нет. Кричать нельзя – горы любят тишину, и эта заповедь впитана с молоком матери. Несколько часов, растянувшиеся в вечность. «Это невозможно, он не мог меня бросить… Я ненавижу его, у нас же столько ещё не сделано… Если я стану сильным, как он, он наверняка вернётся… Я погибну здесь, и мама останется без нас с отцом, без защиты…»

И широкая тень накрыла беззащитное, свернувшееся клубочком детское тельце, подрагивающее от беззвучных рыданий. И тихий нежный клёкот, и прикосновение перьев цвета розового золота, и голос старейшины из глубин памяти: «Издревле мужи нашего народа, народа Говорящих-с-Рух, проходили испытание. В минуты наивысшего отчаянья те, кто думал не о себе, обретали верных подруг и друзей из племени гордых Рух. И связывались их жизни пламенем оперенья, ветром свободы, горами и реками нашей земли…»

…Ему десять лет. Первый полёт на спине той, что стала ближе семьи, и первый ветер в лицо, и первый блик закатного солнца, пронизывающий перья на хохолке и придающий металлическую прозрачность воздуху, который почти зримо закручивается в потоки…

…Ему шестнадцать. Глухой голос отца, пятый год носящего браслет старейшины, вколачивает в душу веру короткими, скалисто-тяжёлыми фразами: «Мы вымираем. Они вымирают. Дети и птенцы не выживают. Нужны знания, опыт и новая энергия. Ты идёшь учиться в большой мир. Ты будешь первым. Если не справишься ты, увидевшие свет после тебя, не смогут тоже. Ты вернёшь нам жизнь, если станешь лучшим. Этот путь – единственный, так сказали мудрейшие».

…Ему двадцать два. Многолетняя подготовка, перестройка мышления, гигабайты информации, обработанной, запечатлённой, изменившей личность. Шаги по лезвию, доли мгновения до падения в пропасть срыва от перенапряжения, и лишь ласковый клёкот, полёт как награда и закат в вышине держат в состоянии алертности. Почти привычное ощущение ответственности за всё, самостоятельный выбор вуза, вступительные экзамены.

Выбрать вуз было непросто. В конце осталось два варианта, у каждого – свои преимущества.

В одном была неплохая база, позволяющая проработать взаимодействие с живыми магическими существами, укрепить связь, понять их лучше. Кроме того, углублённое изучение медицины и анатомии позволило бы разобраться с причиной падения рождаемости. Основных недостатков было два. Во-первых, после инициации, которая происходит примерно в тридцать лет, проблем с пониманием и взаимодействием быть не может. В ту ночь сознание разделяется на два потока, и появляется единое существо, живущее в двух телах – человеческом и птичьем. Во-вторых, причина была, скорее всего, не только и не столько в телах, сколько в энергиях. А знания по уровням энергии и управлению ими, судя по отзывам, давались там на весьма среднем уровне.