Четыре часа

1

Я сижу у окна, вжавшись в спинку кресла, и смотрю на серое московское небо. Впереди четыре часа полёта. Четыре часа без возможности выйти, без возможности сбежать.

В салоне шумно. Пассажиры рассаживаются, стюардессы проверяют багажные полки. Я поправляю наушники — в них играет что-то тихое, почти медитативное, но музыка не проникает сквозь вату в голове. Я лечу к маме в Бердск. Не видела её полгода. Она говорит, что давление скачет, но я-то знаю: ей просто одиноко. И мне тоже одиноко, только я научилась это скрывать.

Он входит, когда объявляют посадку. Я узнаю его по походке — уверенной, немного вразвалку, той самой, из-за которой я когда-то в него влюбилась. Сначала мелькнули знакомые очертания плеч, потом он чуть повернул голову, и я узнала этот профиль. Он стал шире в плечах, что ли? Или мне просто казалось? Полтора года — достаточный срок, чтобы забыть детали, но недостаточный, чтобы перестать узнавать его из тысячи.

Сердце ухает куда-то вниз, и я на секунду перестаю чувствовать пульс. Потом он возвращается — глухими толчками в висках. Я инстинктивно вжимаюсь в кресло, надеясь, что он пройдёт мимо. Что его место где-то в хвосте. Что я останусь незамеченной.

Но он останавливается у моего ряда.

— 14В, — бормочет он себе под нос, сверяясь с билетом.

И поднимает глаза.

Я вижу тот момент, когда он меня узнаёт. Это похоже на щелчок выключателя: его лицо на секунду становится совершенно пустым, глаза теряют фокус, а потом в них вспыхивает что-то сложное — я не успеваю понять, боль это или радость.

— Марина?

Его голос садится. Костя всегда говорил низко, с лёгкой хрипотцой, но сейчас он звучит так, будто его горло сдавили тиски. Я смотрю на него снизу вверх и понимаю, что мне некуда деться. Выход заблокирован. Иллюминатор не открывается. Четыре часа.

Я могла бы кивнуть. Могла бы сделать вид, что мы просто знакомые, случайно встретившиеся в самолёте, летящем из Москвы в Новосибирск. Могла бы надеть маску равнодушия, которую репетировала перед зеркалом все эти восемнадцать месяцев.

— Привет, — говорю я.

И мой голос звучит ровно, спокойно, как будто внутри меня не рушится всё, что я строила полтора года.

Он замирает на секунду, потом опускается в кресло рядом. Я чувствую запах его парфюма — тот же самый, который я покупала ему на день рождения три года назад. Древесный, с нотками бергамота. Я помню, как выбирала его в магазине, как нюхала тестеры, пока не нашла тот самый — который, как мне казалось, идеально ему подходит. Он тогда сказал: «Классный. Буду пользоваться». И пользуется до сих пор.

Я отворачиваюсь к иллюминатору. В голову лезет дурацкая мысль: а вдруг он не один? Полтора года — достаточный срок, чтобы встретить кого-то. Я представляю, как он покупает цветы, как задерживается на работе уже не из-за проекта, а из-за неё. В груди разливается тяжёлое, липкое чувство. Не думай. Не думай об этом.

Мы молчим полчаса.

Я чувствую его дыхание, вижу краем глаза, как он сжимает подлокотник. Он смотрит прямо перед собой, на спинку переднего кресла. Между нами полтора года тишины, невысказанных слов, обид, которые мы оба носили в себе.

Самолёт набирает высоту. Стюардессы проходят с водой и соками. Я беру стакан, чтобы занять руки. Он делает то же самое.

— Ты как? — спрашивает он тихо, когда стюардессы удаляются.

В его голосе нет обычной деловой сухости. Мне приходится сделать усилие, чтобы не ответить честно: «Я разбита, я скучала, я ненавижу тебя за то, что ты не остановил меня, и по-прежнему люблю тебя».

Вместо этого я говорю:

— Нормально.

И добавляю, чтобы заполнить паузу:

— Работаю в Москве, в рекламе. Сняла студию на «Динамо». Кота завела. Бублика.

— Бублика? — уголок его губ дрогнул.

— Он рыжий. Любит сворачиваться калачиком. — Я замолкаю, понимая, что говорю о коте, потому что говорить о себе больно. А говорить о нас — невозможно.

Он кивает, как будто принимает правила игры.

— А ты? — спрашиваю я, чтобы нарушить тишину.

— Я тоже теперь в Москве, — отвечает он. — Перевёл компанию сюда полгода назад. Научился делегировать, наконец. Теперь у меня помощники, команда. Сам уже не сижу ночами.

Я поворачиваюсь к нему. Это новость. Я представляла его таким же, как прежде: один в офисе допоздна, с недопитым кофе. А он говорит «помощники», «команда». Он научился отпускать контроль.

— Я лечу в Новосибирск… — продолжает он, и в его голосе появляется что-то неуверенное. — Квартиру продать. Ту, нашу, на Танковой. Ипотека висит, а там никто не живёт.

Я вздрагиваю. Наша квартира. Та самая двушка, где мы мечтали о будущем и где всё разбилось. Помню, как вешала шторы, а он держал стремянку. Помню, как мы впервые вошли туда с ключами — такие счастливые, уверенные, что это только начало.

— Понятно, — говорю я сухо, хотя внутри всё сжимается.

— А ты? — спрашивает он.

— К маме, в Бердск. Давно не была.

Он кивает. Мы снова замолкаем, но теперь молчание другое — в нём чувствуется напряжение невысказанного. Слова висят в воздухе, не произнесённые. Я знаю, что он хочет спросить что-то важное, но не решается. Я тоже хочу спросить, но боюсь услышать ответ.

Я смотрю на наши руки на подлокотниках. Расстояние между ними — несколько сантиметров. Я могла бы протянуть руку и коснуться его. Но не делаю этого.

Он делает глубокий вдох, и я чувствую, что он собирается с духом.

— Марин. Я должен тебе кое-что сказать.

Я медленно поворачиваю голову и смотрю на него.

— Четыре часа полёта, — говорю я тихо. — У нас есть четыре часа.

Он сглатывает. Кивает.

— Этого должно хватить, — говорит он.