Четыре лика Луны

Глава 2. Первая фаза - Канун колдуньи

Боль была ключом, поворачивающимся в замке её костей.

Лилан Мур бежала, спотыкаясь о булыжники глухого переулка в самом сердце Магического Эндлава, чувствуя, как тело начинает изменяться. Амулет на груди пылал холодным огнём, леденя кожу. Её обычные черты — карие, слишком широко распахнутые глаза, россыпь веснушек, тёмные волосы в простой, небрежной косе — начинали плыть, как отражение в disturbed water. Коренастое, привычное тело будто вытягивалось изнутри, кости мягко поскрипывали.

«Не здесь... Только не на людях...»

Мысли спутывались, уплывая. Она вломилась в покосившуюся дверь заброшенной часовни старого лунного культа — своё убежище. Прах веков взметнулся под ногами. В проёме разбитого витража лился ядовито-бледный свет настоящей луны. Он лёг на её руки, и кожа ответилась серебристым свечением.

Лилан упала на колени перед пустым алтарём, сдавленно вскрикнув. Это был разлом. Не трансформация, а насильственный раскол. Она чувствовала, как её черты смягчаются и заостряются одновременно. Полные щёки втянулись, обнажив высокие, чёткие скулы. Губы стали тоньше, изогнулись в линию холодного, не свойственного Лилан безразличия. Карие глаза выцветали, теряя весь тёплый оттенок, пока радужная оболочка не стала цвета бледного аметиста — светящегося, нечеловеческого. Её коренастое, приземистое телосложение вытягивалось, становясь гибким, высоким и невероятно лёгким; каждый будущий жест обретал врождённую, кошачью грацию. Короткие, пушистые тёмные волосы росли, тяжелея, превращаясь в густую, прямую как шёлк гриву цвета лунного света с едва уловимым серебристым отсветом.

Грубые льняные одежды — поношенная коричневая юбка и простая рубаха — расползались по швам, не выдерживая внутреннего давления. Из воздуха, теней и пылинок лунного света ткалось новое одеяние: струящееся платье глубокого индиго, словно сшитое из самого ночного неба, с мерцающими, будто дальние звёзды, серебряными нитями по подолу и узким рукавам. Даже запах изменился — с привычного аромата пыли, старого пергамента и простого мыла на тонкий, холодный, отстранённый запах ночного цветка и озона после грозы.

Но хуже всего было внутри. Страх Лилан, её усталость, её тихая надежда — всё это растворялось, замещаясь холодной, ясной яростью и всепоглощающей уверенностью в своей силе. Воспоминания, ей не принадлежавшие, всплывали, как со дна: свитки с пожирающими душу печатями, вкус звёздной пыли на языке, волна могущества, бьющаяся в жилах. Это «я» презирало свою уязвимость. Презирало ту обычную, жалкую девчонку, чей страх сейчас был лишь глухим эхом где-то на задворках сознания. Оно жаждало действовать. Доказывать. Господствовать.

Она поднялась. Уже не Лилан Мур. Даже не Алис Брук. Серена. Колдунья.
Её новое, прекрасное и бесстрастное лицо оглядело часовню с высокомерным спокойствием, как генерал осматривает ничтожный плацдарм. Длинная, тонкая рука сама потянулась к пустому воздуху у алтаря — и он сгустился, завихрился, сверкнув, в посох из чёрного, отполированного временем дерева с крупным, сияющим изнутри кварцем на вершине. Полная иллюзия для посторонних, но для неё — ощутимый вес и осязаемый канал мощи.

В этот момент на улице, всего в двух переулках от часовни, раздался приглушённый крик, звон скрестившегося металла и гневное ругательство. Потом — вспышка зеленоватого, грязного света, бьющего в глаза. Признак примитивной, но агрессивной боевой магии низшего пошиба, вероятно, какого-нибудь подвыпившего головореза из банды, промышляющей в Эндлаве.

Мышление Колдуньи было прямолинейным, как удар молнии: шум. Угроза. Нарушение её покоя. На её территории. Её покой был абсолютен. Её территория простиралась ровно настолько, насколько хватало взгляда.
Не раздумывая ни секунды, она сделала шаг в сторону густой тени у стены — и растворилась в ней, чтобы выплыть наружу уже на покатой черепичной крыше соседнего дома, бесшумной, грациозной тенью с холодным сиянием в руке.

В ту же ночь, в квартале зажиточных торговцев, примыкавшем к границе Эндлава, было тихо и пустынно. Сюда, на мостовую перед закрытым наглухо складом импортных тканей, Элиан Орлайт привёл небольшой, специально отобранный отряд. Сам принц, вопреки своему статусу, был одет с расчётом на действие, а не на показ: тёмный, без единого украшения дублет из прочной кожи, просторные штаны из той же ткани, заправленные в высокие, удобные для бега сапоги, и длинный плащ из грубой, немаркой шерсти, скрывавший очертания фигуры. Лишь рукоять практичной, хорошо сбалансированной шпаги с навершием в виде королевской лилии выдавала в нём не простого стражника.

Рядом с ним, затянутый в строгий синий мундир офицера Тайной Канцелярии с серебряными аксельбантами, стоял капитан Леон Холстед. Мускулистый, с квадратной, честной челюстью и привычно-внимательным взглядом солдата, он держал в руках зажжённый фонарь с матовым стеклом, чей приглушённый свет выхватывал из темноты бледные, сосредоточенные лица остальных шестерых бойцов в точно такой же форме. Это были не маги — среди них не было ни одного лицензиата Гильдии Фэйрвью. Это были лучшие следопыты и бойцы Канцелярии, мечники, обученные действовать в условиях магических помех и выслеживать тех, кто магию применяет. В королевстве Элидор использование магии в полевом расследовании без санкции Совета по магической безопасности было строжайше запрещено. Магия оставляла следы, которые могли исказить улики, привлечь нежелательное внимание или, что хуже, быть неправильно истолкованы самими магами Гильдии, вечно ревниво охранявшими свою монополию. Старомодные наблюдательность, логика и верная сталь были куда надёжнее.

«Здесь, — сказал Леон низким голосом, указывая подбородком на тёмное, еще влажное пятно на брусчатке. — Курьера нашли вот на этом месте, ваше высочество. На рассвете, патрулем Среднего Круга. Без сознания. «Сердца Феникса» при нём не было».

Элиан опустился на корточки, отодвинув плащ. Он снял перчатку и провёл кончиками чувствительных пальцев по холодному, слегка шершавому камню.
«Вот видишь?» — его голос был тихим, почти беззвучным, как у хищника на следу. — «Царапины. Очень свежие, края не успели запылиться. Но это не след от подков или кованых сапог. Слишком... мелкие. Прерывистые. И глубже с одного края».