Четыре лика Луны

Глава 11. Преднамеренная случайность

В Элиане боролись три силы: детектив, человек и принц. Принцу было двадцать четыре года — возраст, когда наследник должен демонстрировать не романтические поиски, а железную хватку. Возраст, когда его отец уже подавил два мятежа. Отношения в семье были... функциональными. Король Орлан, его отец, был поглощён спасением королевства от хаоса, в который оно погрузилось после Войны Теней, случившейся за поколение до его рождения. Эта война, где магия использовалась как оружие массового поражения магами-отступниками, едва не стёрла Элидор с карты. С тех пор лозунгом правления Орлайтов стал «Порядок любой ценой». Магия должна была быть учтена, лицензирована, обезврежена. Любая аномалия виделась семенем нового апокалипсиса.

Мать, королева Алисия, урождённая Фэйрвью, жила в своём мире тихих искусств и меланхолии. Брак её с королём был политическим — союзом короны с угасающим, но всё ещё влиятельным магическим родом, который помог обуздать магию после войны. Они почти не виделись. Король жил в своей резиденции власти, королева — в садах и библиотеках Восточного крыла. Элиан рос между этими двумя полюсами: холодной эффективностью отца и тихой, отстранённой грустью матери. Он был единственным ребёнком — королева больше не могла иметь детей после тяжёлых родов. Его детство прошло среди наставников, стражников и придворных, которые видели в нём будущий символ, а не мальчика. Единственным, кто смотрел на него просто как на Элиана, был сын командира королевской гвардии, Леон Холстед. Их дружба, начавшаяся в детских тренировочных залах, стала для принца якорем в мире интриг и одиночества. Других друзей не было — близость к наследнику либо пугала, либо привлекала карьеристов. Доверять он научился только Леону.

Теперь, сидя в кабинете, Элиан понимал: если она — то, о чём он думает, то обращаться в «государство» для неё равносильно самоубийству. Государство, травмированное Войной Теней, видело в любой неконтролируемой магии угрозу существованию королевства. Протокол по «неклассифицированным магическим субъектам» (НМС) был жёстким. Подозреваемого изолировали в магически-глухую камеру в подвалах Гильдии Фэйрвью. Совет в лице Грима и таких, как магистр-следователь Рид, рассматривал бы её не как человека, а как «потенциальный очаг магической чумы». Допросы с применением ментальных сывороток (стирающих память и волю), попытки «стабилизировать» аномалию через болезненные ритуалы, а в случае неудачи — «нейтрализация с изъятием артефактного материала». Её история о проклятии сочли бы либо бредом, либо уловкой. Её бы разобрали, чтобы понять и обезвредить угрозу. И отец, верный доктрине «порядок любой ценой», подписал бы санкцию, не моргнув глазом. Ради безопасности миллионов можно принести в жертву одну.

Именно поэтому он, Элиан, должен был действовать в одиночку. Не как принц системы, а как человек, увидевший в механизме безопасности его же безжалостную суть.

---------------------------------------------------------------------------------------------------

Для Лилан этот расчёт был не абстракцией. Она слышала рассказы о Войне Теней — как города превращались в стекло, а реки в яд. Она понимала, почему Элидор боится. Но её проклятие не было оружием, которое она выбрала. Она была жертвой, которую система, созданная для поимки палачей, уничтожила бы с тем же рвением. В Эндлаве знали: лучше умереть в переулке, чем попасть в подвалы Гильдии. «Изучение» там означало пытки, пока от субъекта не останется лишь безвольная, пустая оболочка, пригодная для опытов. Для неё, чья сущность и так была раздроблена, это был бы ад, растянутый до последнего вздоха.

У неё не было выхода. Гильдия? Они потребовали бы лицензию, которую она не могла получить, и увидели бы в ней дикаря-самоучку. Бежать? Проклятие следовало за ней. Оставалось лишь прятаться и надеяться на чудо. А теперь это «чудо» сидело напротив в таверне и смотрело на неё умными, усталыми глазами, в которых читалось не осуждение, а поиск.

-------------------------------------------------------------------------------------------------

План созрел за два дня, и за это время Элиан всё чаще вспоминал тот момент — момент, когда он впервые назвал себя охотником. Это случилось не в кабинете перед отцом, и не в приказе Леону.

Это случилось на крыше, в ту ночь, когда он впервые увидел её — Серену.

Он стоял внизу, среди своих людей, сжав в руке тот самый дурацкий кулон, а она парила над ним на гребне черепичной крыши. Сияющая, ледяная, совершенная в своей нечеловеческой мощи. И в тот миг, когда их взгляды встретились, в его голове пронеслось не «преступник», не «подозреваемый», не «цель». Промелькнуло древнее, инстинктивное слово: ДИЧЬ. Не в смысле пищи. В смысле Сущего, отличного от тебя, чуждого, опасного и… прекрасного в своей чуждости. За чем идёт Охотник.

Именно тогда, уже в кабинете, глядя на три портрета, он сказал Леону: «Мы имеем дело не с диверсантом. Мы имеем дело с явлением». «Явлением», на которое объявляется охота. Он стал охотником в ту же секунду. Детектив расследует. Охотник — выслеживает, настигает, убивает. Это слово приняло в нём все страхи отца перед неконтролируемой магией, весь холодный долг перед королевством. Оно стало его внутренней правдой, которую он боялся признать даже самому себе.

Но теперь, после разговора с Лорой, это слово обожгло его изнутри. Назвав себя в мыслях «охотником» для неё, для этой хрупкой, тоскующей девушки с тёплыми руками, он почувствовал тошноту. Он выслеживал не явление. Он выслеживал боль. И это делало его не охотником, а чем-то гораздо худшим.

Именно с этим осознанием он пришёл в «Спящего Единорога» на их вторую, уже преднамеренную «случайную» встречу.

Когда он подошёл к её столику с двумя кружками сидра, он увидел, как в её глазах мелькнул тот самый животный, знакомый ему по крыше испуг. Испуг дичи, почуявшей охотника. И это подтвердило всё. Она узнала в нём того самого человека с крыши. Не Элиаса-торговца. Принца-охотника. Значит, память между её гранями текла, как тонкий ручеёк. Значит, Лора знала, с кем говорит.