Четыре партии в шатрандж

IX

Выпавший снег придавал лесной поляне сказочный вид. Было удивительно спокойно — и вокруг, и на душе у Амареля, впервые за многие месяцы. Он забыл о планах, похищениях, воле хана Эрекея и страхе перед Лабиринтом Ужаса. На время — пока Эсфи, стоявшая в окружении дэйя и Мэриэн с Тарджиньей, хохотала и кидалась в него снежками. Амарель отвечал на каждый снежок огненным шаром такого же размера; они сталкивались, вызывая восторг у Эсфи, и снежок лужицей стекал вниз.

— Я всё отбил! — гордо объявил Амарель… и получил снежком в лоб. Эсфи залилась смехом, а Мэриэн рядом с ней поспешно спрятала руки под накидкой.

Только у Тарджиньи был традиционно кислый вид в присутствии Амареля, но он не обращал на это внимания. Снежок, впрочем, отрезвил его: Амарель вспомнил, что пришёл не в игры играть с девчонкой, а учить её истинной вере.

— Я хочу, чтобы ты мне спел, — Эсфи указала на двоих низкорослых дэйя с виолами и смычками наготове. Кажется, это были близнецы Изул и Изела. — А они подберут музыку, пока ты будешь петь.

Нельзя было сказать, что приказ Эсфи доставил музыкантам удовольствие. Они испытывали к Амарелю такую же неприязнь, как и все остальные, кроме Эсфи и, пожалуй, Мэриэн. Как бы она ни отворачивалась от него — Амарель читал в её глазах, по дрогнувшим губам, по опущенным рыжим ресницам, что она была ещё неравнодушна к нему. Но это, конечно, не отменяло всего того, что Амарель раньше говорил дракону.

— О чём же мне петь, Избранная? — Амарель напомнил себе, что с этой Эсфи — не такой плаксивой, капризной и доверчивой, как прежняя — надо быть аккуратнее.

— Знаешь, что мне покоя не даёт? — Эсфи задумалась. — Жертвы. Спой об этом, расскажи, почему жертвоприношение — это… не так плохо.

Амарель был готов принять вызов — и стал по памяти вспоминать строки:

— О жертва, в объятья идущая смерти,

Увидишь Кальфандру в блаженный тот час…

Музыка полилась сначала тихо, потом Изела увереннее тронула смычком струну, и громче заиграл Изул. Амарель не мог не признать, что выходила неплохая мелодия, и это его только порадовало.

— О жертва, ты помни о тех, кто остался,

И ты заступись пред богиней за нас…

Изяществом стихи, сочинённые во имя Несравненной, не блистали. Но Амарель ещё от учителя усвоил, что главное — не красота стихов, а красота веры. И голоса. А чтобы воодушевление не покинуло его, Амарель старался не смотреть в сторону Тарджиньи с её насмешливо приподнятыми бровями.

— О жертва, склонившись к ногам Несравненной,

Ты их лобызай, и в восторге пребудь,

И мы будем там у неё непременно…

…и Амарель обескураженно замолчал — он забыл последнюю строчку. Музыка стихла, пока он, досадуя на себя, пытался вспомнить.

— Вот только от скуки бы нам не уснуть, — в рифму подсказала Тарджинья, и кто-то подавил смешок. Лицо Амареля запылало от гнева, он развернулся к джиннии, и огоньки на кончиках его пальцев вспыхнули сами собой, но Эсфи дрожащим голосом вмешалась:

— Прекратите! Я приказываю.

Это прозвучало слабее, чем любая просьба, но тишина наступила. А может, всё дело было в огоньках. Амарель опомнился и потушил их, краем глаза заметив, как Мэриэн встала ближе к Эсфи.

— А теперь рассказывай, — Эсфи провела ладонью по лицу, словно стряхивая обиженное выражение. — Раз песня… не получилась. Но ты хорошо поёшь, — добавила она в утешение. Амарель растянул губы в улыбке, больше похожей на гримасу — ему хотелось схватить Эсфи и улететь с ней на драконе прямо сейчас. В храме Кальфандры, в полной власти Амареля, девчонка бы не осмелилась говорить со своим «будущим учителем» таким покровительственным тоном.

— Слушай, Избранная, — он присел бы на пенёк, но все стояли, пришлось и Амарелю стоять, — смерть есть то, что жрецы Кальфандры называют естественным продолжением жизни. И когда речь идёт о жертвоприношении, это благо. Да, благо! — подчеркнул Амарель, не сводя глаз с Эсфи. — Потому что после смерти человек лишь переходит в иной мир, и ему может грозить Лабиринт Ужаса. А при жертвоприношении душа сразу переходит в объятия Кальфандры, минуя испытания! Это стоит того, чтобы умереть!

Как бы ни был Амарель увлечён своей речью, он расслышал негромкие слова Тарджиньи:

— Так зарезал бы сам себя жертвенным ножом — и учениц не надо, и храмов строить не надо, сразу к богине в объятия…

— Когда человек решает умереть во имя Кальфандры, прекрасная богиня осеняет его крылами своей любви и вливает в его душу свою благодать по капле, — голос Амареля звенел от напряжения, и ему казалось, что он вот-вот закричит, чтобы перебить эти мерзкие шуточки.

— Я слушаю, — успокоила его Эсфи.

Амарель глубоко вздохнул и скрестил два указательных пальца на манер жезлов.

— Жертва и боли не чувствует, так велико её желание поскорее очутиться в объятиях Кальфандры. Смерть во имя Кальфандры — это прекраснейшая из смертей, которой только можно пожелать! И всё, что ощутит жертва — это ни с чем не сравнимое, упоительное блаженство…