Читая тени. Белый шум

ГЛАВА ПЕРВАЯ Среда

Декабрь пришёл в Петербург так, как он всегда сюда приходит — без предупреждения и без извинений, затопив город той особенной, свинцовой тьмой, которая отличает здешнюю зиму от зимы во всех остальных городах мира. Не суровостью, не морозом, а именно этой неотступной, влажной темнотой, которая начинается в три часа дня и не отпускает до десяти утра, создавая ощущение, что сумерки здесь — не временное состояние, а основной способ существования. Фонари на Рубинштейна плавали в декабрьском тумане желтоватыми пятнами, не столько освещая улицу, сколько отмечая в ней отдельные острова посреди общей темноты.

Ресторан мы выбрали небольшой — из тех, где столики стоят слишком близко друг к другу, а из открытой кухни доносится запах чего-то горячего и корично-тыквенного, который поначалу кажется уютным, а через полчаса начинает незаметно давить на виски. Правильный выбор для первого свидания, если под первым свиданием понимать встречу двух взрослых людей, которые провели три недели в нескольких сантиметрах друг от друга над материалами закрытого дела и теперь с обоюдным, невысказанным изумлением обнаружили, что им нечего сказать за ужином.

Папки с протоколами со стола убрали — это правда. Но их отсутствие не превратило нас автоматически в других людей, оно просто обнажило, насколько сильно мы стали собой именно через эту работу.

— Как Лука? — спросил Ярослав, слишком методично и долго размешивая сахар в давно остывшем кофе. — Всё строит свои три королевства?

— Строит. На прошлой неделе добавил морской флот. Говорит, без флота нельзя серьёзно рассматривать геополитику.

— Разумно.

Пауза. Из тех, которые принято называть «неловкими», когда хотят выразиться мягко, хотя на самом деле они просто честные.

За соседним столиком пара смеялась над чем-то своим — легко, не задумываясь, как смеются люди, которые давно привыкли к присутствию друг друга и не тратят на это никаких усилий. Я наблюдала за ними краем взгляда и думала, что профессиональный навык, которым я зарабатываю на жизнь, — умение читать чужое поведение, замечать то, что люди не произносят вслух, — работал сейчас против меня с редкостной точностью. Я слишком ясно видела, как Ярослав просчитывает темы, безопасные для разговора, и как каждая из них с тихим треском проваливается ещё до того, как он успевает её произнести.

Мы попробовали про погоду. Сделали попытку обсудить закрытое дело и тут же осеклись на полуслове, потому что говорить о ритуальных убийствах в ресторане с запахом корицы означало окончательно признать, кем мы являемся друг для друга — и кем не являемся.

— Наверное, пора, — сказала я первой, когда официант в третий раз прошёл мимо с пустым подносом.

— Да, — согласился Ярослав с той степенью искреннего облегчения в голосе, которая была немного смешной и при этом совершенно не обидной. Мужчина, способный часами держать давление на свидетеля в протокольной комнате, явно чувствовал себя куда увереннее на допросе, чем здесь.

До Васильевского острова ехали молча — не тем молчанием, которое было между нами месяц назад на набережной у Ростральных колонн, когда закрылось дело Велиных и никуда не нужно было торопиться. Это была другая тишина, более плотная и холодная, тишина двух людей, которые вдруг с одинаковым удивлением обнаружили, что вне рабочего пространства не очень понимают, что делать с расстоянием между собой. Дворники монотонно размазывали по лобовому стеклу мокрый декабрьский снег, музыка не играла, и весь этот путь от Рубинштейна до Васильевского занял ровно столько времени, сколько требуется, чтобы почувствовать себя совсем взрослым и совсем растерянным одновременно.

У арки на Восьмой линии Ярослав заглушил двигатель, но выходить не торопился. В полумраке его лицо казалось серым и усталым — не расстроенным, не разочарованным, именно усталым, как бывает, когда долго держишь осанку там, где это не нужно.

— Спасибо за вечер, Ольга Сергеевна, — произнёс он.

Официальное обращение вернулось само собой, вытесняя то тихое «Оля», которое прозвучало у Ростральных колонн три недели назад. Это было честно. Честнее, чем делать вид, что вечер удался.

— И тебе спасибо, Ярослав.

Он протянул руку — жест коллегиальный, почти ведомственный, и когда мои пальцы на долю секунды коснулись его холодной твёрдой ладони, между нами не произошло ничего, что можно было бы назвать подходящим сюжетным моментом. Никаких сожалений по этому поводу я не почувствовала — только ровное, чуть горьковатое понимание того, что у нас получилось честное фиаско, без претензий и без драмы.

— Спокойной ночи.

— Спокойной.

Дверь захлопнулась, и я шла под аркой двора, слушая, как за спиной с шорохом уходит машина. Без оборачиваний. Мы оба выбрали правильный маршрут обратно на свою территорию, и в этом было что-то почти достойное.

Дома было тепло и тихо. Лука спал, разбросав по ковру листы с боевыми диспозициями морского флота всех трёх королевств. Я разулась, прошла на кухню, налила воды и открыла ноутбук — не потому что ждала чего-то важного, а потому что так устроена: руки сами тянутся к работе, когда больше не нужно ничего изображать.

На экране вспыхнуло сообщение от Колесникова. Время — 23:14.

«Ольга Сергеевна, извините за поздний час. Закинул в общую папку материал по Петроградской — Павлов И.М., суицид. Мальцев просил глянуть до утренней летучки. Родственники пишут жалобу, не верят в петлю, утверждают, что причин не было. Посмотрите свежим взглядом на характер посмертного состояния, если не сложно. Спасибо».

Рабочая рутина в половине двенадцатого ночи оказалась куда привычнее, чем ужин с запахом корицы. Я скачала архив и начала медленно листать фототаблицу — снимки, сделанные с казённой вспышкой дежурного фотографа, зернистые и резкие, как всё ведомственное.

Общий план мужской спальни. Письменный стол. Аккуратно сложенные квитанции. Ровно выставленный стул. Никаких следов предсмертного беспорядка — ни опрокинутых стаканов, ни скомканных листов, ни того неизбежного хаоса, который сопровождает любую настоящую панику.