Читая тени. Тихий круг

Ноябрь

ЧИТАЯ ТЕНИ

Книга первая

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Ноябрь

Петербург в ноябре пахнет мокрым асфальтом и чужой усталостью. Не знаю у кого как, у меня этот запах намертво связан с первым годом после развода — когда я ходила по городу и не понимала зачем. Восемь лет прошло, а нос всё помнит.

Машина стояла на Фонтанке сорок минут. Пробка выглядела окончательной — не той, которая рассосётся, а той, которая просто решила здесь жить. Я смотрела на воду через мокрое стекло. Фонтанка в ноябре свинцовая, тяжёлая, с маслянистыми разводами у берега. Красивая по-своему, если никуда не торопиться.

Я торопилась.

Телефон завибрировал на пассажирском сиденье. Лука. Я взяла.

— Мам, ты где?

— В пробке на Фонтанке.

— А когда приедешь?

— Лук, я только что сказала — в пробке.

— Ну это не ответ на вопрос «когда».

Ему десять лет, и он уже разговаривает как адвокат. Психолог говорит — это хорошо, значит учится отстаивать свою позицию. Психолог не едет со мной в пробке на Фонтанке.

— Через час примерно. Поешь без меня, там суп в холодильнике.

— Я не хочу суп.

— Лука.

— Что — Лука? Я просто говорю что не хочу суп. Это информация.

— Съешь бутерброд тогда.

— С чем?

— С чем найдёшь.

— Мам.

— Лука, я за рулём.

— Ты стоишь в пробке. Это не совсем за рулём в полном смысле.

Я закрыла глаза на три секунды. Упражнение из терапии — пауза перед реакцией. Иногда помогает.

— В холодильнике колбаса и сыр. Сделай бутерброд.

— Окей. Мам?

— Что.

— Ты не забыла про соревнования в пятницу? Я в списке на двести метров.

Пауза. Нехорошая — я её сразу почувствовала.

— Напомни мне, в котором часу.

— В четыре. Я говорил три раза.

— Лук, я занесу в календарь прямо сейчас.

— Ладно, — сказал он. Не со злостью. Хуже — с привычкой.

Повесил трубку.

Я занесла в календарь и поставила три напоминания. Потом смотрела на воду и думала о том, что он бежит двести метров без особого огня уже второй год — легкоатлетику мы выбрали после тайского бокса, который он тихо ненавидел всё то время, пока я считала что делаю правильно. Два года он ходил на тренировки и молчал. Я записала нас обоих — его на бокс, себя на группу с тренером в том же клубе. Думала: вижу что я рядом, что я тоже занимаюсь, что мы вместе. Оказалось — он видел другое. Что ему некуда деться.

Об этом мне сказала детский психолог. Спокойно, без осуждения, просто как факт. Я ехала домой после того приёма и не плакала — я была уже в той точке, когда слёзы кончились раньше поводов.

* * *

Позвонил Колесников из СК.

— Ольга Сергеевна, у нас новое дело. Нужны вы.

— Когда?

— Желательно сейчас. Петроградская, набережная Карповки. Тело нашли час назад.

— Я в пробке на Фонтанке.

— Понял. Ждём.

Я посмотрела на воду последний раз и начала выбираться через дворы. Питерские дворы-колодцы в ноябре — это отдельная история: даже в полдень там полумрак, пахнет сыростью и кошками и ещё чем-то неопределимым, что въелось в камень за триста лет и никуда не денется. Арка, узкий проезд, ещё арка — и я на набережной Мойки, откуда уже можно добраться по-человечески.

Мойка лежала серой лентой между домами. На том берегу — фасады в четыре цвета: охра, бледно-зелёный, грязно-розовый, снова охра. Питер умеет выглядеть красиво даже когда отвратителен. Это его главный талант и главная ложь.

* * *

Карповка встретила меня жёлтой лентой оцепления и тремя машинами СК. Народу немного — ноябрьский дождь разогнал случайных зевак ещё до моего приезда. Остались только те, кому положено быть.

Колесников стоял у ограждения в расстёгнутом пальто — невысокий, плотный, с лицом человека который видел всякое и давно перестал этому удивляться. Он работал в СК двадцать лет. Иногда я думаю, что это написано у него на лице как диагноз.

— Ольга Сергеевна, — кивнул он. — Спасибо что приехали.

— Что там?

— Женщина, примерно тридцать пять. Нашли на рассвете, рыбак вызвал. Способ смерти пока устанавливается, но картина странная. Следов борьбы нет, алкоголя нет, документов нет. И вот это.

Он протянул мне фотографию в файле. Я посмотрела.

На левом запястье жертвы — тонкая линия, аккуратная, явно намеренная. Не порез. Скорее ожог. В форме, которую я не сразу опознала — и от этого «не сразу» у меня что-то сдвинулось внутри. Я умею читать места преступлений — это моя работа последние девять лет. Когда я чего-то не опознаю с первого взгляда, это значит что кто-то думал. Думал заранее и много.

Вот это уже интересно. И неприятно.

— Кто ведёт дело? — спросила я.

— Мальцев. Ярослав Андреевич, он уже внутри периметра.

Я убрала фотографию в папку и пошла к ленте.

* * *

Я увидела его раньше чем Колесников успел представить.

Он стоял у воды спиной ко мне — высокий, в тёмном пальто, без зонта, хотя дождь к тому моменту снова начался. Что-то в том, как он стоял — абсолютно неподвижно, как будто дождь его не касался — зацепило взгляд раньше, чем я успела переключиться на детали. Просто фигура у воды. Просто человек, который смотрит на реку и думает.

Потом он обернулся.

Лет тридцать пять, может чуть меньше. Тёмные волосы мокрые — зонт он, судя по всему, принципиально игнорировал. Лицо сосредоточенное, без той казённой усталости, которая у большинства следователей появляется к третьему году работы и уже не уходит. Смотрел внимательно — не оценивающе, а именно внимательно, как будто фиксировал.

— Мальцев, — представился он. — Ярослав Андреевич.

— Краснова. Ольга Сергеевна, — ответила я. — Консультант.

— Знаю. — Он снова посмотрел на воду, потом обратно на меня. — Колесников говорил что вы работаете иначе. Что это значит на практике?