Choose your lifestyle

Chapter 4

Каждое утро становилось для меня испытанием. Не просто тяжелым — невыносимым. Будильник звенел, а я смотрел в потолок с пустыми глазами, не чувствуя времени, не различая дней. Все вокруг утратило краски. Мир будто выцвел, стал блеклым, как старая акварель, заброшенная в ящике стола. Внутри — пустота.

Прошел месяц. Целый месяц с того дня, как я начал видеть ее с ним. А мне казалось — прошла вечность. Мир снаружи будто не знал о моей боли: середина октября баловала теплом, деревья переливались золотом и багрянцем, под ногами шуршали опавшие листья, солнце пробивалось сквозь крону, рисуя узоры на асфальте. Но внутри меня царила зима. Холодная, жестокая, безжалостная. Осень смеялась в лицо, в то время как я каждый день чувствовал, как внутри что-то умирает.

Я не хотел идти в школу. Не хотел снова видеть, как она идет по коридору, касаясь чужого плеча, не замечая моего взгляда. Не хотел слышать ее голос — слишком родной, слишком больно резонирующий в груди. Но я шел. Потому что не мог не идти. Не мог не видеть. Даже если это ранит — я предпочитал боль, лишь бы не исчезла она.

Я продолжал ходить на ее кружок, как заколдованный. Сидел с красками и карандашами, но мысли мои были не об искусстве. Они были о ней. О том, как она закидывает волосы за ухо. О том, как смеется, когда кто-то из учеников что-то перепутает. О том, как пахнут её духи, когда она проходит мимо. Я ловил каждую мелочь, будто боялся, что однажды её больше не станет. Но всё это — словно в воде. Мгновенные всплески — и исчезают. Воспоминания были зыбкими, как дым — вроде и есть, а коснуться нельзя.

Но самое ужасное было не это. Самое ужасное — это видеть, как она улыбается не мне.

Я видел, как он обнимал её за талию. Как наклонялся к её уху, шептал что-то — и она смеялась. Смеялась легко, как когда-то со мной. Это убивало. Острее любого ножа, больнее любого удара. А я... стоял в стороне, сжимал кулаки в карманах, глотал ком в горле и делал вид, что всё в порядке.

Иногда я думал: может, если исчезну, станет легче? Может, если перестану ходить на кружок, перестану смотреть в её сторону — боль уйдёт? Я пытался. Честно. Пробовал заняться делами, погрузиться в тренировки, заставить себя думать о будущем. Но она была везде. В каждом отрывке сна, в каждом школьном коридоре, в запахе краски, в музыке из наушников. Она стала частью меня, как воздух. Как боль. Как тоска.

И я ненавидел себя за это. За слабость. За то, что не мог быть сильным. За то, что просто... не мог забыть.

А потом... пришёл тот вечер.

Небо затянуло серыми тучами, воздух стал колючим, и пахло приближающейся зимой. Я брёл домой, опустив плечи, волоча ноги по мокрым тротуарам. День прошёл как в тумане, кружок — очередная пытка. Я снова пытался не смотреть, но как можно не смотреть на то, что болит?

И вдруг... Я увидел её.

Всё как тогда — парк, аллея, фонари, золотые листья. Только она — одна. Без него. Без смеха, без чужих рук. Просто идёт, задумчивая, смотрит под ноги. Сердце выскочило из груди, дыхание сбилось. Казалось, весь мир застыл, сосредоточившись в этой точке.

Она была здесь. Сейчас. В шаге.

Я мог уйти. Мог пройти мимо. Мог снова спрятаться в тени, как делал это весь месяц.

Но что-то во мне сдвинулось. Щёлкнуло. Как рычаг, что запускает механизм.

Я шагнул вперёд.

Один шаг.
Один глоток воздуха.
Одна искра надежды.

И, может быть, именно с этого всё начнётся заново.

— Привет, — произнёс я, и в этот миг будто сам себе не поверил. Голос дрожал, как тугая струна, пальцами играло электричество. Сердце сжалось и будто застыло в груди. Я стоял посреди прохладного осеннего вечера, посреди листвы и фонарей, словно на сцене перед долгожданным актом. Она — моя героиня, свет, что разгоняет внутреннюю мглу.

— Привет, Николас, — сказала она тихо, но в её голосе было всё: удивление, нежность, осторожность. Её губы — тонкие, чуть поджатые, — вдруг дрогнули, расплылись в той самой родной, мучительно желанной улыбке, которую я не мог забыть ни на одну ночь. — А ты чего здесь, в такое время?

— Я... — вдохнул. — Гулял. Увидел тебя. И… — я осекся. Как сказать? Как признаться? — Захотел поговорить.

Фонарь над нами вспыхивал мягким, почти театральным светом, бросая золотистое сияние на её лицо, подчёркивая идеальные линии скул, нежную бледность кожи, едва заметную вуаль усталости под глазами. Она снова закусила губу. Господи, как же я хотел поцеловать её в этот момент. Не как школьник — как мужчина. Как человек, который изнывал в молчании месяцами.

— А ты чего одна? — спросил я, голос предательски охрип. — Вечер, как-никак. Поздно.

Она пожала плечами, и её пальто чуть скользнуло с плеча, обнажая тонкую линию ключиц.

— Да недалеко мне. Я просто... думала. Хотела пройтись. А если хочешь — проводи.

И в тот момент мир изменился.

Внутри меня, где только что было пусто и серо, вспыхнула звезда. Настоящая. Я почувствовал, как по венам разливается тепло — острое, звенящее, как капля коньяка в промёрзшей крови. Это был мой шанс. Я шёл рядом с ней, не веря, что это происходит. Шаг в шаг. Тишина между нами не глушила — она согревала. Была уютной, как шерстяной плед, как шорох страниц в библиотеке, как дыхание перед поцелуем.

Я не мог оторвать взгляд от её лица. Свет фонарей ловил её волосы, превращая их в пшеничное пламя, а лицо — в картину, написанную лучшими мастерами эпохи Возрождения. Я вдыхал её аромат, лёгкий, как весенний дождь, с нотами ванили и чего-то едва уловимого, женственного, утончённого.

— Николас, — вдруг нарушила она тишину, и моё имя из её уст прозвучало будто молитва. Я поднял глаза. — Так всё же… что ты делал в такой час здесь?

Я остановился. Сделал глубокий вдох.

— Ты не поверишь... — слова будто сами просились наружу, горячие, честные. — Ждал тебя.

Она остановилась, прямо передо мной, и взгляд её изменился. В нём появилась тревога. Тень. Что-то неясное, колючее. Она смотрела на меня долго, слишком долго, и я почувствовал, как земля под ногами начинает колебаться.