Choose your lifestyle

Chapter 8

Прошёл месяц. Или год. Внутри ощущалось так, будто я проскользнула в щель между днями и застряла. Где-то в пространстве между настоящим и тем, что могло бы быть.

Я не считала дни — считала только окна. По утрам наблюдала, как в них поочерёдно загорается свет: четвёртый, потом седьмой, потом напротив, у соседнего дома, в котором живёт женщина с вечно кричащим ребёнком.
Этот мир жил, ел, спал, работал, а я — пряталась.

Костя приходил часто. Слишком часто. То с едой, то с "подарками", то просто с проверкой, чтобы убедиться, что я «всё поняла».
Я всё поняла. Я перестала сопротивляться.

На моём столе пылились неоткрытые письма от школы. Я сказала, что заболела, потом продлила больничный, потом не отвечала. В какой-то момент — просто удалила почтовый клиент.
Не хотела видеть. Ничего. Ни строк, ни цифр, ни напоминаний о том, кем я была.

Я почти не разговаривала. Лишь изредка — с Костей, но только чтобы он оставил меня в покое, хотя бы на вечер. Я говорила короткими словами, как будто ими можно было зашить внутренние раны.

— Устала.
— Головная боль.
— Всё нормально.

Слово нормально стало моим щитом. Тупым, нелепым, ненадёжным, но единственным.

Иногда я выходила на балкон. Дышала. Смотрела вниз.
И всё чаще думала: а если бы шаг? Один.
Но потом — Костя. Он сказал, что не даст мне исчезнуть.
"Ты принадлежишь мне, Белла. Я тебя вытащил, не забыла? Без меня ты никто".

А я ведь когда-то считала его спасением.
Теперь — тюрьмой.

Иногда мне снились руки. Мягкие, тёплые. В них — свет. И голос, который звал меня по имени. Настоящей. Той, которая умела смеяться, рисовать, мечтать.
Голос Николаса.

Я не знала, что с ним. Не видела. Не слышала.
Он — был там, где весна, где свобода, где я не заслуживала быть.

Но в один вечер, через месяц, после новой вспышки гнева Кости и тяжёлой тишины после, я впервые за долгое время взглянула на себя в зеркало.

И испугалась.

Это была не я.
Опустошённая, с синевой под глазами, с угасшими глазами.
И я прошептала:
— Белла... ты ведь где-то там, правда?..
И — заплакала. Тихо, не сдерживая.

Потому что если я всё ещё плачу — я, возможно, ещё жива.

Новый год пришёл не как праздник, а как недоразумение.
Он не сверкал огнями, не пах мандаринами, не обещал чудес.
Он просто... случился. Тихо. Сухо. Без меня.

Я даже не заметила, как наступило тридцать первое декабря. Не считала дни, не ждала курантов. У меня не было ёлки. Не было даже желания доставать старую коробку с игрушками, которая годами стояла в кладовке. В этом году мне не хотелось наряжать даже себя.

Костя пришёл ближе к восьми. Он был в хорошем настроении — не слишком трезвый, но ещё на грани. Принёс коробку, завёрнутую в бумагу, как будто это был сам подарок, а не то, что внутри.
— С Новым годом, Беллочка, — сказал он.
Поцеловал меня в висок — резко, почти машинально — и протянул подарок.
Книга. Какой-то дорогой альбом по архитектуре.
Он знал, что я люблю иллюстрации. Знал, что раньше рисовала старые здания, улицы, арки.
Он знал.
Но не знал, кто я сейчас.

Я поблагодарила. Сказала «спасибо» каким-то деревянным голосом.
Он открыл шампанское, плеснул себе, мне — по чуть-чуть, чтоб «не закружилась». Сел на диван, включил музыку.
Дёшево. Громко. Не про меня.

Я сидела напротив, сжимая бокал в руках, смотрела на капли, которые стекали по стеклу, как по щеке.
Мы чокнулись, он крикнул:
— За нас!
А внутри меня было — «за что?»

К полуночи он уже был почти готов.
Целоваться не захотел — быстро хлопнул по коленке и сказал:
— Я отъеду ненадолго. С пацанами. Скучно как-то. Но ты не переживай.
Улыбнулся. Почти ласково.
И ушёл.
На всю ночь.

Я осталась одна. С бокалом, книгой, выключенным телефоном и онемевшим сердцем.

Слышала, как соседи празднуют. Как кто-то визжал от салютов, кто-то кричал поздравления, кто-то плакал пьяным голосом под подъездом.
А я сидела у окна и думала, как быстро стирается грань между одиночеством и пленом.

Костя вернулся в девять утра. Запах чужого парфюма, красные глаза.
Он не объяснялся. Он не считал нужным. Он знал: я никуда не уйду.
Он думал, что победил.

А я думала — сломлена ли я до конца, если всё ещё могу чувствовать.
Боль, разочарование, ярость.

Да. Новый год у меня был.
Но не начался.
Не для меня.

10 января.
Дети сегодня вернулись с каникул — звонкие, шумные, ещё пахнущие мандаринами и свободой.
А я всё ещё не могла заставить себя выйти даже в магазин.
Сидела в той же серой квартире, как в клетке. Нет… как загнанный зверёк, которому забыли сказать, что клетка давно не заперта — но лапы уже отказываются двигаться.

Окно — единственный способ смотреть на мир.
Я выглядывала из него каждое утро, как будто ждала сигнала: "живи".
Но сигнала не было. Ни от неба, ни от города, ни от самой себя.

За окном был свежий, тонкий снег.
Он падал так, будто и не хотел ложиться на землю — только немного коснуться, потрогать, исчезнуть.
Лёгкие узоры на стекле, прохлада на щеке, если прислониться…
Я рисовала их пальцем. Как раньше — рисунки.
Но теперь — бессмысленные петли, круги, никуда не ведущие.

Я не открывала дневник. Не смотрела на расписание. Не отвечала на письма с работы.
«У вас заканчивается больничный», — писала секретарь.
«Когда вы планируете выйти?» — сухо добавляла завуч.
А я стирала эти сообщения. Просто, механически, одним движением.
Как будто, стерев их — сотру и то, что происходит.

Телефон молчал.
Николас… он больше не звонил.
И слава богу.
И больно до крика.

Я не могла слышать его голос. Он был — как спасательный круг, который бросили… но ты уже решил утонуть.