Чтение запрещено

Глава 9. Сын участкового

Фонарь висел криво, как будто кто-то толкал его снизу, а он теперь не знал — падать ему или ещё повисеть. Свет из него лился мутный, как простуженный глаз: жёлтый, с капелькой синевы по краям, дрожащий. Николай сидел у стола, спина натянутая, как выстиранное полотенце, которое забыли снять с верёвки. Смотрел на книгу. Не ту, чёрную, не обугленную — другую. Обычную. На вид. Но уже не обычную.

Слова в ней были, как гвозди в сыром дереве: вроде молчат, но каждый занесён молотком. Он знал: скоро будет имя. Оно не выкрикнет — просто появится. Как диагноз. Без вариантов.

На подоконнике лежал блокнот. Открытый. На развороте — его почерк. Его — но не его. Почерк был знакомым, но как будто с лёгким уклоном. Как будто его руку держали сзади, ласково, но настойчиво, и водили ею, оставляя именно те буквы, что надо. Николай не спорил. Уже не спорил.

Он сжал пальцы. Суставы хрустнули тихо — так хрустит печенье в целлофане, если его долго держать под подушкой. Сколько он уже не спал? Или спал — но так, что снилось не ему, а чему-то рядом.

За окном — февраль. Но как будто не календарный, а такой, который сочится через бетон: сырой, хриплый, с запахом дешёвой краски и выдохшихся батарей. Дом не отапливался, он просто ещё не сдался. В воздухе висел привкус щёлочи, будто кто-то постирал мир, но плохо прополоскал.

Он провёл пальцем по странице. Бумага была тёплой. Это беспокоило. Книга не должна быть тёплой. Не в такую погоду, не в такой комнате.

— Давай, — сказал он в пространство, не поднимая голоса. — Покажи, кто теперь.

Фраза прозвучала, как фраза из старого сериала. Из тех, где все знают, что убьют, но ждут — кого первым. Он усмехнулся. Мышца дёрнулась на щеке, резанула, как бумага между зубов. Всё стало немного медленнее. Даже воздух.

В библиотеке пахло тем, что осталось от старого клея, картонных коробок и пыли. Пыль здесь была не как в квартирах — не мягкая. Она была грубая, в ней было много бывших лет. Иногда казалось, что она живая. Если вдохнуть резко — может, и заговорит.

Фраза, которую он сам написал — и не написал — лежала в блокноте как след ботинка на снегу: тёплая, но уже начавшая остывать. Он не трогал её. Он знал: если тронуть — исчезнет. Или изменится. Здесь всё так работало: тронь — и тебя тронут в ответ.

Он снова усмехнулся. Едва. Тихо. Как санитар в ночную смену, когда кто-то в коридоре орёт, что он Брежнев.

Он был не сторожем. Уже нет. Он был тем, кто должен записывать. И, возможно, тем, кого запишут.

Свет мигнул. Внутри него что-то мигнуло в ответ.

Он кивнул — себе? книге? или тому, кто уже, может, смотрел изнутри страницы?

— Ну, — сказал он. — Только не делай вид, что ты не знал, что я знаю.

И сидел дальше. Ждал имя. Или себя.

Комната стояла душная, как если бы кто-то изнутри плотно закрыл все мысли. Воздух не дышал — он лежал. Прилёг между стен, натёк в углы, в щели паркета, в подоконную гниль. И откуда-то, будто из межэтажного простенка, веяло холодком. Не морозным, не резким, а каким-то — умственным. Как сквозняк от плохо выветренной тайны.

Радио из соседней квартиры скреблось в ухо, как слепой кот — то выло гнусавым тенором, то кашляло голосом диктора, забывшего выключиться. Станции в нём, казалось, крутились сами — без руки, просто по наитию, по капризу какого-то аппарата, который больше не вещал, а свидетельствовал. И за стеной, если прислушаться, можно было уловить, как кто-то долго чешет пятку. Или душу. Или вспоминает, где оставил правду. Все эти звуки слипались в фон, в вязкую подложку, под которую Николай давно перестал подстраиваться — теперь они подстраивались под него.

Он сидел за столом — не потому что хотел, а потому что в других местах было сложнее дышать. Поза была знакомой: спина чуть вбок, ноги — под стулом, будто приготовлены к отступлению. Рука — возле книги, но не на ней. Всё, как вчера. И позавчера. Только вчера имя было чужое. А сегодня… Сегодня он чувствовал — будет ближе. Может, знакомое. Может, то самое, от которого спина вспотеет не от страха, а от узнавания.

Он знал: сейчас читать страшно. Но не прочесть — хуже. Это как в детстве, когда в медицинском кабинете тянется очередь на укол — и ты не боишься боли, ты боишься, что не позовут, забудут. А ты так и будешь сидеть, с этой бумажкой на коленях, пока все вокруг умрут или забудут, кто ты.

На странице книги темнела строка. Пустая. Но уже с настроением. Как взгляд человека, который ещё не открыл рта, но уже принял решение.

Николай провёл рукой по лбу — пот выступил не от жары, а от того, что внутри сжалось и не хотело разжиматься. Пот пахло металлическим, как после старых больничных капельниц. Он знал этот запах. Это не страх. Это ожидание без права на действие.

Он сглотнул — как перед тем, как позвать кого-то, кто, может, не должен знать, что его позвали.

— Имя, — сказал он, и голос был тихим, но твёрдым. — Кто следующий?

Фраза повисла, и радио за стеной треснуло новым шипением. Как будто услышало. Как будто кто-то отметил, что сторож ещё на посту. А раз на посту — значит, будет читать. Хоть в голос, хоть глазами. Хоть кровью, если надо.

Запах пришёл первым — не запах, даже, а намёк, отголосок чего-то знакомого, как будто кто-то раскрыл старую тетрадь на девятом классе и испарил в воздух кислинку школьной бумаги, чуть подгоревшей от летнего солнца. У Николая сжалось горло: точно так пахло в канцелярии, когда в четвёртый «Б» привозили свежие журналы, а завуч приоткрывала рот, будто собиралась кого-то вычеркнуть. Тетрадный запах был, как щелчок линейки по столу. Детский, но властный.

Мурашки поднялись снизу вверх, не спеша. Они будто пробирались по позвоночнику, как солдаты по проволоке — от копчика до затылка, цепляясь, оборачиваясь. Было в них что-то не холодное — а слишком живое. Так дрожат мышцы, когда вспоминаешь не то, что случилось, а то, что могло. Узнавание — не факт, а рефлекс. Имя он ещё не видел, а тело уже знало.