Чтение запрещено

Глава 11. Сторож-подозреваемый

Пыльная тишина осела в библиотеке не как отдых, а как упрёк. Стены будто держали рот закрытым, но глаза — широко распахнутыми. Николай сидел за столом, не касаясь книги, но как будто держась за неё — пальцы лежали на корешке, чуть подрагивая, будто он курил невидимую сигарету. Кожа на лбу тянулась к вискам, там зудело — напряжённо, как от грозы, которой ещё нет, но которая уже идет, мягко продавливая воздух.

Он не листал страницы — он их сторожил. Каждая могла быть последней перед ударом. Уже не было доверия даже к тишине: казалось, в ней кто-то прячется. Радио за стенкой, которое раньше мурлыкало фоном, теперь вдруг замолкло, как будто само прислушивалось. И даже пыль в луче лампы не падала, а висела, в оцепенении. Было ощущение, будто он не в комнате, а внутри кадра. И камеру держит кто-то другой.

— Ты вела счёт. А теперь счёт ведут на меня, да? — сказал он в пространство, в корешок книги, в лампу, в оседающий воздух, в себя, конечно.

Он не ждал ответа. И всё же в теле что-то ёкнуло — как перед шагом за черту. Ощущение, будто кто-то уже поднялся по лестнице, но пока стоит на пролёте, слушает, как ты дышишь. И вот дышать стало труднее. Грудная клетка ощущалась как старый, покосившийся шкаф — со скрипом при каждом вдохе. И только пальцы, машинально сжимая бумагу, не отпускали. Привычка курильщика. Или палача.

Книга не двигалась. Но казалось — под ней что-то шевелится. Как будто слова внутри переговариваются. Как старики в коридоре приёмного покоя: шепчутся, кивая в сторону нового.

И Николай чувствовал — сейчас не она его читает. Сейчас кто-то другой уже перелистывает его. И ищет место, чтобы сделать пометку на полях.

Библиотечный воздух будто пролежал тут всю зиму, накрытый одеялом из книжной пыли и несказанных слов. Было тепло, да. Но не от уюта — от стояния. Как в квартирах стариков, где батареи пышут, а всё равно хочется закутаться в халат, лишь бы не остаться наедине с этим глухим, стыдливым жаром. Запахи сбились в угол — ламповый перегар от линолеума, старый картон, выдохшиеся чернила, чья-то чужая мята, будто кто-то жевал и выдохнул рядом, не прощаясь.

Половицы скрипели, как больные зубы, но не под ногами Николая. Они стонали сами по себе — может, от старости, может, от воспоминаний. Где-то в углу просел шкаф: снаружи это выглядело, как мебель. А изнутри — как шаг. Невысказанный, но отчётливый.

Он сидел у стола, не отрывая взгляд от книги. Руки на подлокотниках, пальцы напряжены, будто держат руль в повороте. Ему вдруг захотелось встать и пройтись, просто пройтись — проверить, скрипят ли доски под ногами или всё-таки сами по себе. Но не встал. Было что-то в воздухе… Не страх даже, нет. Как будто ты вспомнил, что забыл выключить утюг, но давно живёшь без него. И всё равно не можешь спокойно сидеть.

— Письмо, зеркала, счёт… — пробормотал он, — Только не бей в спину, ладно?

Фраза прозвучала глупо. Нелепо. Как будто он репетировал оправдание. Только перед кем? Перед книгой? Перед шкафом? Перед собой? Он сам не знал. Просто почувствовал — это надо сказать. Чтобы тишина не уверовала в свою безнаказанность.

Он виноват не был. Вроде бы. Никому не лгал. Никого не звал. Он просто работал. Смотрел. Писал. Но где-то под лопаткой уже сидело это чувство — как будто в журнале посещений кто-то написал его фамилию напротив чужой ошибки.

Книга лежала спокойно, как жаба на камне. Глухо. Тяжело. Но он знал: стоит повернуться — она будет смотреть. Или кто-то будет. Изнутри. Сквозь страницы, сквозь буквы, сквозь бумажный хрип.

Шкаф скрипнул снова. Или это был вдох.

***

Шаги на крыльце были такие, что дерево будто сжималось под ботинками — не от веса даже, от намерения. Николай не сразу встал. Не от страха — от чего-то более липкого, похожего на недосказанный кашель. Лопатки свело. Будто воздух перед ним стал плотнее, как вода, когда ты знаешь: сейчас нырнёшь, и пути назад не будет.

Дверь не скрипнула. Просто отступила, как человек, уступающий дорогу. И в проёме встал Савин-старший — без формы, но с лицом, которое форма не могла бы испортить. Хмурый, как похмельное утро. И запах от него шёл не дежурный — человеческий, уличный, табачно-потный, с улицы, где люди ещё верят в кулаки и в то, что правда должна пахнуть пеплом.

— Вы ведь были там, сторож, — сказал он сразу, без вступлений. — И что вы там забыли?

— Там… это где? — Николай поднёс руку к уху, как бы для точности. — Тут много мест. Я всю ночь по библиотеке хожу. Привычка. Ноги сами ведут.

— Не играй. — Савин подошёл ближе. — Архив. Старое крыло. Утром. До восьми.

— А… — Николай пожал плечами. — Там мыши. Иногда шуршат. Я проверяю.

— В мышах теперь письма водятся?

Пауза получилась длиннее, чем надо. Николай глянул в окно — не потому что ждал чего-то, а чтобы глаза хоть где-то отдохнули.

— Письма… не ко мне пришли, — сказал он тихо. — И не я их писал.

— Но ты их читал.

— А вы — нет?

Савин чуть качнулся вперёд. Не ударил. Просто дыхание стало ближе. Табак, злость, недосказанная боль. Всё в одну строчку, как в допросном листе.

— Мой сын… — начал он, и голос у него на миг дрогнул. — Мой мальчишка… думал, что я… Я, мать его, письмо это видеть впервые! Кто его туда подложил?!

— Я не знаю, — ответил Николай. Медленно. Сухо. — Но если бы знал… тоже бы не сказал.

Молчание повисло, как бельё в сыром подвале. Долго и с ощущением, что вот-вот порвётся.

— Если я узнаю, — выдохнул Савин. — Что ты хоть как-то связан с этим… хоть краешком своей сторожки, хоть дыханием…

Он не закончил. Только смотрел. Как следователь на пустое кресло: уже знает, что сядет тот, кто нужен.