Чтение запрещено

Глава 12. Тихая учительница

Николай сидел, не касаясь спинки стула, будто между ним и деревом натянута тонкая проволока. Спина саднило — не от боли, а от осознания: он снова сидит не так, как нужно. Как будто кто-то наблюдает и ждёт, когда он сядет «правильно», по инструкции, которой у него не было.

На столе — книга. Открытая. Её страницы покоились с нарочитым равнодушием, как операционный стол до начала. Между страниц — старая закладка, чернеющая у края, с выжженной буквой «П». Он её точно убирал. Или думал, что убирал. Или хотел убрать, но не стал — и теперь не знал, что хуже: забыть, что оставил, или придумать, что убрал.

Он не касался книги. Но пальцы жили своей жизнью — большой и указательный машинально коснулись корешка, как человек, бросивший курить, нащупывает в кармане что-то, чего быть не должно. Как будто прикосновение — единственный способ вспомнить, жив ли он.

Из кухни пахло подгоревшим кипятком — термопот снова не сработал, на стенке осталась влага. Пятно растекалось, как карта: Крым, только вверх ногами. Влажность. Медленный пар. И глухое чувство, что за ним уже был кто-то. Кто-то прошёл, посмотрел — и не остановился.

Он вздохнул через нос. Медленно. Влажный, вязкий воздух обволакивал ноздри — как будто вдыхаешь через ткань, пропитанную чужими словами.

– Если я — следующий, — пробормотал он, не глядя на книгу. — Покажи того, кто был до. Я ещё не всё понял про них.

Книга не шелохнулась, но её тень на столе, казалось, вытянулась — чуть длиннее, чуть дальше, как если бы кто-то сидел напротив и положил руки рядом.

– Не тяни, — сказал он. — Я же уже с тобой. Хоть скажи, в какую сторону смотреть.

Молчание. Ни шороха, ни звука. Даже старые часы над дверью, те самые, что тикали как дизель в мороз, вдруг замолкли — может, сели, а может, не хотели мешать.

– Если ты хочешь, чтоб я писал, — пиши тоже. Но без этого твоего театра. Мы же взрослые.

Он посмотрел в угол, где раньше стоял второй стул. Там был только пыльный след на полу. Будто кто-то сидел, а потом исчез, не отодвинув сиденье. Беззвучно. Без заметок.

– Твой почерк, конечно, симпатичный, — усмехнулся он. — Но и я теперь веду записи. Так что, если хочешь поговорить — поговорим.

Он не знал, куда смотреть. Но ощущение, что его слушают, стало настолько плотным, что захотелось говорить громче — чтобы заглушить не ответ, а его отсутствие.

– Всё уже произошло, да? — спросил он, теперь громче. — Я просто запаздываю. Как радио с задержкой.

Пауза. Длинная. Как дыхание перед смертью — или перед смехом. Он сам не понял, почему вспомнил именно это.

– Тогда давай. Кто она?

Он положил ладонь на страницу — не жёстко, не с вызовом. Как на грудь усопшего. В ожидании.

– Слушаю. Только не шепчи. Не время.

Комната дышала влажным теплом, как тело с температурой. Воздух был неподвижен, но кожа зудела — не от жара, а от чего-то, чего нельзя назвать. Ни запаха, ни дыма — но в глубине пор жгло, как после костра, над которым пронесли фотографию. Николай сидел, чуть сутулившись, будто на плечах лежало одеяло, набитое пылью, — не тяжёлое, но не снимешь. Он не моргал. Он слушал. А радио в углу шептало без смысла, перебирая зубами пустые частоты — как старик, забывший, что уже не ест.

На подоконнике чашка с чаем остыла до вязкости. В ней плавала чайная пыль — ржавые комки, похожие на потерянные слова.

Николай смотрел на книгу, как на окно. Или зеркало. Или выход. У неё не было корешка. У неё был позвоночник.

– Лариса Николаевна, — сказал он медленно, как будто проверял, не исчезнет ли имя. — Ты же слова любила.

Тишина вздохнула рядом, будто кто-то присел.

– Слова лечат, да?

Он провёл пальцем по обложке книги. Пыль прилипла к коже, как перхоть с чужих плеч.

– А теперь?

Радио щёлкнуло. Перешло в ровный фон. Как будто кто-то всё же снял трубку.

– Тебе сказали — молчи. Или ты услышала, что нельзя? Откуда?

Он не ждал ответа. Он спрашивал, чтобы не остаться одному.

– Ты же объясняла мне про приставки. Про пред- и при-. Что "пред" — это перед. Перед бедой, да? А "при" — это когда ближе. При-смертие, при-зрак…

Он замолчал, потому что в горле стало сухо. Как будто слово "призрак" разрезало что-то на языке.

– Ты говорила: "Русский — он как земля. Слой за слоем. Сначала мягко, потом — камень". А теперь ты говоришь… не по-нашему.

Книга оставалась молчаливой. Но ему казалось — не глухой. Она дышала.

– Если ты там, Лариса, — пробормотал он, — моргни. Или переверни страницу. Хотя бы шорохни.

Ничего.

Он усмехнулся. Губы дрогнули.

– Ладно. Я и сам могу прочесть. Только не пеняй потом, если вслух.

Он открыл книгу.

– Покажи, что ты с ней сделала. И чего мне теперь ждать.

Запах поднялся не сразу. Он выполз из-под корешков, из-под пальцев, с подслеповатым стариковским упрямством — тонкий, аптечный, почти больничный. Как будто вскрыли не книгу, а металлическую коробку с бинтами и старым нашатырём. Николай вдохнул и тут же поймал укол в груди — не боль, а словно сердце споткнулось. Простудный вздох, хоть в комнате тепло, хоть нос не заложен. Он знал этот запах. Он был в домах, где не говорят. Где шепчут. Где всё давно прошло, но не ушло.

Разворот — медленный, с сухим шорохом, как будто переворачивал чью-то рубашку. Между страниц — нечто тонкое, как плёнка. Лист, будто сшит в плоть текста, но чужой, не отсюда. Не бумага, а пергамент с чем-то вытертым, как кость с истёртым именем. Он не читал — он вслушивался.

– Язык — это стена. Если она падает…

Он произнёс это почти машинально, но слова отозвались в комнате, как чужой голос в пустом классе. Ему не показалось. Он слышал вторую половину.