Чтение запрещено

Глава 20. Неоткрытая книга

Чашка в руке дрожала не от слабости — от избытка смысла. Как будто простая керамика впитывала всё, что он не говорил вслух. Николай сидел у стола, и здание дышало вокруг него, как-то по-другому — глубже, медленнее, будто перешло на подземное дыхание. Он не открывал книгу. Она лежала на прежнем месте, почти скромно, почти смиренно — но от неё исходила липкая, невидимая тяга, как от включённого утюга в пустой комнате.

Он смотрел на неё украдкой, как на бывшую. Та, с кем не расстался, но уже сказал всё, что мог. Может, даже лишнее. Страницы были замкнуты, обложка — чуть потемневшая, как кожа после жары, с одним изгибом у корешка, будто кто-то сжал её на вдохе и не отпустил. Николай поставил чашку на подлокотник, потом взял обратно. Ладони вспотели, но чай — холодный. Давно. Это не было важно. Важно было не поддаться. Не прикоснуться. Не вчитаться.

Он думал, что если выдержит ночь — победит. Хотел проверить: может ли книга ждать. Или она требует. Он ещё надеялся быть наблюдателем, исследователем, свидетелем. Не героем, не строчкой, не местоимением. Пока ещё. Пока не стало поздно.

В коридоре что-то скрипнуло — возможно, половица. Или — воображение. Он даже не вздрогнул. Просто скосил взгляд на вход. Потом на книгу. Потом — на радиоприёмник. Настроенный на шум, чтобы заполнить паузы. Голоса не было. Только равномерное шипение, как из-под кожи. Он повернул ручку, добавил громкости, и шипение стало глубже, как храп старого дома.

— Сегодня я тебя не открою, — пробормотал он, ни к кому. Или к ней.

Пауза. Как будто кто-то слушал. Как будто кто-то подождал — и выдохнул из другого угла комнаты.

— Ты — подождёшь, — сказал он, чуть громче, стараясь не шептать. Шёпот тут был бы слишком интимным.

Он не заметил, как напрягся — спина прямая, плечи подняты, как у солдата на посту. Даже ноги стояли на полу, параллельно, носками вперёд, как в кабинете у хирурга. Только это не кабинет. Это библиотека. Или уже — не совсем. Что-то между страницами. Что-то, что перестало быть инвентарным номером и стало топографией. Точкой отсчёта. Его положением.

Книга молчала. Но от неё пахло бумагой. Не печатной — мокрой. Как если бы её только что вытащили из воды. Или из кого-то.

Николай встал, сделал круг по комнате, вернулся, сел. Подвинул лампу — она мигнула. Протёр чашку салфеткой. Поднял радио, убавил шум. Всё это — не от суеты. От обороны. Окопные движения.

— Или ты просто найдёшь другой способ открыть меня? — спросил он и сжал пальцы в кулак.

На секунду показалось, что книга чуть повернулась. Не физически. А вниманием. Как собака, которую оставили одну и запретили лаять. Но она уже знает, что вы не выдержите первой. И всё равно заговорите.

Вечер шёл, как простуженный пациент: тянулся, ворочался, то притихал, то начинал скрипеть чем-то внутри себя. Николай сидел в углу читального зала — в том самом, где днём пыль ложилась ровно, как серая скатерть, а теперь казалась влажной, будто её кто-то незаметно лизнул изнутри. Свет от лампы был тусклый, лампа дрожала, как в судорогах, и он дважды щёлкал выключателем — не для света, а чтоб напомнить себе, что есть кнопка, что можно выключить всё, что угодно.

Радио играло что-то странное — старый романс, прозрачный, как тонкая плёнка. Гладкая мужская баритональная линия, слова неразборчивы, но сам тембр был как гладкий кафель в морге: чисто, ровно, ни пятнышка. Пластинка явно не из этой эпохи. И — что хуже — не из этой библиотеки. Радио играло его вопреки.

Книга лежала на соседнем стуле. Ненавязчиво. Но точно в зоне периферийного зрения. Николай ощущал её не как предмет — как присутствие. Как если бы кто-то сидел рядом и молчал, но дышал в такт твоим паузам.

Он держал в руках ложку. Не ел — размешивал. В третий раз. В кружке — остывший чай, на дне — чёрная провалившаяся крошка сахара. Ложка стучала, потом замолкала. Радио подхватывало тишину. Воздух был сухой, но с привкусом сырости, как в ванной комнате, где долго никто не мылся, но всё ещё пахло мокрыми пятнами.

Николай глубоко вдохнул, выдохнул. Медленно. Он пытался не думать о ней. Не думать на неё. Не направлять поток мыслей в сторону обложки. Это оказалось почти невозможным.

Он сказал вслух, в пространство:

— Ты — просто книга. Я — человек. А человек может не читать.

Голос звучал, как будто говорил чужой. Или человек, который репетировал этот монолог перед зеркалом. Несколько ночей подряд.

Молчание. Только пластинка на радио перевернулась — щелчок, короткий треск, и новая мелодия. Такая же стерильная. Такая же не из Кургана.

И как будто кто-то ответил — не голосом, а мыслью, которая прозвучала в затылке, как в мягком старом радиоприёмнике:

— Если он не вчитался с первой страницы.

Николай почувствовал в животе — не боль, но ком. Не страх. Ожидание. Как перед экзаменом, который никто не объявлял, но уже рассадили. И он один не понял, по какому предмету.

Он медленно отвёл взгляд в сторону. Потом на потолок. Потом — на лампу. Книга не двигалась. Но от неё шёл запах. Бумажный. Не книжный — именно бумажный. Как если бы она лежала в сыром подвале лет десять, потом подсохла, и теперь начинала выветриваться сквозь корешок.

Он закрыл глаза. И попытался услышать не музыку. Не дыхание. Не собственное сердце.

А то, как она ждёт.

Запах пришёл, как воспоминание, а не как ощущение. Он не вонял — он знал. Сразу, на уровне рефлекса: это ржавчина, запечатанная в целлофане, забытая на чердаке; это листы, пропитанные водой, но высохшие не до конца — и теперь от них пахнет, как от рта человека, который давно не говорит. В воздухе стояла усталая влажность, и бумага в шкафу позади него будто бы начала тихо вздрагивать от неё, словно у неё было что терять.