Чтение запрещено

Промежуточный разлом: Изнанка. Глава 1. Жёлоб

Жёлоб трещал не от ветра — тут не было ветра. Он трещал от себя самого, как живот от гнилого кваса. Стены вибрировали нечасто, но когда это происходило, звук был не механическим, не металлическим — скорее, хрящевым. Как будто нечто хрупкое, набухшее и живое шевелилось в своей утробе.

Поток тек с редкой решимостью: густая, лоснящаяся жидкость, в которой плавали хлопья давно переваренного, давно забытого. Запах был привычный, почти уютный — тухлая рыба, тёплый гной и щекочущий в ноздрях уксус, будто кто-то долго и добросовестно мыл голову маринадом.

В этой вязкой реке ползло существо. Оно не знало, зачем ползёт. Оно даже не знало, что ползёт. Оно просто уже было в движении — так же, как кожа бывает уже в ожоге, прежде чем успеет понять: больно.

У него было три конечности — несогласованные, как участники плохой пьесы. Левая — тонкая, костяная, с торчащими, облизанными временем буграми суставов. Правая — опухшая, заплывшая кожей, будто её кто-то сварил и забыл слить воду. Третья — пальцы. Без ногтей, без суставов, без смысла — просто пальцы, похожие на кукол из мякины, зажатые в комок. Они всё время слегка шевелились, как будто хотели что-то сказать, но язык им обрубили до рождения.

Оно не видело. Но чувствовало. Не глазами, а всем телом — как жаба чует электричество в стоячем пруду. Тепло шло сверху. Там, где в трубах вибрировало, где гул становился чуть-чуть громче, где тухлый пар менял оттенок на сладковатый. Там — пища. Или то, что её заменяет.

Метка на шее — тёплая, ещё не остыла — обжигала плоть без боли. Боль была слишком давняя, как насмешка, которую уже сто раз обсудили. Она не мешала, но напоминала: ты не сам пришёл. Тебя вытекли. Выдавили. Отметили, как испорченный ящик — чтобы не путать.

Существо звалось 77/ЧЛ-С. Но не для себя. Внизу не звали. Тут никто никого не звал. Тут только выталкивало — из одной тёмной полости в другую. Имён здесь не давали, только номера и клеймо. Как будто кто-то когда-то собирался вести учёт, а потом передумал, но штамп уже остался.

Иногда из жёлоба слышались другие звуки. Как будто кто-то наверху ронял скальпель. Или тяжело выдыхал в микрофон. Иногда — царапание. Иногда — голос, похожий на кашель. Всё это — неважно. Существо не различало. Оно только шевелилось чуть быстрее, если становилось теплее.

Всё его тело было как желудок на ногах. Оно не думало — оно переваривало. Прежде всего — запахи, потом движение, потом тепло. Если бы оно могло говорить, оно бы, возможно, иронизировало. Сказало бы что-то вроде: «Зачем мне знать, кто я, если я знаю, где теплее». Но у него не было рта. Да и шутки здесь не приживаются — разве что в голове у тех, кто ещё не совсем распался.

Над ним были уровни. Выше — суше, холоднее, потом опять теплее. Где-то там — Молчащие залы. Существо не знало, что это. Оно просто знало: выше — значит живое. А живое — это то, что можно есть. Или стать.

Его движение было не решением, а инстинктом, как икота в старом теле. Оно ползло туда, где вибрация жила плотнее, где труба стонала, как будто вспоминая, что когда-то была гортанью.

Сквозь вязь жёлоба, через тухлую жижу и редкие куски чего-то хрящеватого, 77/ЧЛ-С тянуло лапу с костяным суставом вперёд. Шлёп. Скользь. Шлёп. Оно даже не слышало, как стена за его спиной зарыдала тонко, почти жалобно.

В этот момент оно всё ещё не знало, что уже выбрано. Что где-то наверху лампа дёрнулась. Что в списке, которого не существует, его номер обведён тёплым следом. Оно просто ползло. С тупым, священным упрямством. Как мёртвый юмор из уст дежурного фельдшера: не смешно, но всё равно надо сказать. Иначе — слишком страшно. И слишком тихо.

Труба стала шире — или просто мягче. Иногда тут сложно отличить размеры от консистенции. Пространство не измерялось здесь метрами или шагами, а скорее степенью сопротивления: как тесто под рукой, как мясо под лопаткой. Существо продвигалось вперёд, и каждая секунда движения отзывалась трением — липким, вязким, с подскрипыванием, которое в темноте звучало почти как голос.

— Шш-шш… — произносил металл, когда тело 77/ЧЛ-С касалось его ребристой поверхности. Или это было не тело, а сама труба — может, она обнимала, втягивала, одобряла. Звук был настойчивый, почти участливый, как у бабки в очереди: «Куда ж ты, милок, один-то, а?».

Температура тут была… сырая. Не прохладная — именно влажная. Как компресс, забытый на теле. Сквозь этот вязкий покров в некоторых местах простреливало тепло: не доброе, а щиплющее, как если б под кожей начали разогреваться швы. Из этих мест тянуло — будто трубы стонали не от давления, а от желания.

Существо двигалось не быстро. Рывками. Пластично, как сломанная змея. Иногда оно замирало, но быстро возвращалось к движению. Потому что если остановиться — оно знало — можно стать частью этого канала. Не временно, а навсегда. Раствориться, впитаться, стать одним из тех поднутренних глыб, которые время от времени с хлюпом съезжали вниз, сопровождаемые тонким, неуместным писком — будто кто-то в них когда-то кричал.

Стук в трубах шёл с другого конца. Ритмичный, как шаги, но неправильный. То быстрее, то медленнее. Как будто существо шло… с сомнением. И это было самым страшным. Потому что неуверенность предполагает выбор, а внизу выборов не было. Тут выбирали тебя.

77/ЧЛ-С шевелился чуть осторожнее. Тело знало: если кто-то ходит по трубам — значит, он из верхних. А те, кто сверху, иногда проверяют. Иногда играют. Иногда… вытаскивают. И если тебя вытащили — это не значит, что ты спасён. Это значит, что тобой займутся. Как инструментом. Или как образцом.

Он не хотел замереть. Замереть — значит дать форму. А форма здесь не прощалась. Форма — это ответственность. А у него даже имени не было, только номер. Только клеймо, обожжённое в шею. Оно иногда пульсировало само по себе, будто что-то снаружи вспоминало о нём.