Что делать, если больно?

Что делать, если больно?

«Если бы меня спросили, какое чувство я испытываю в последнее время чаще всего, то я отвечу: “Боль. И вовсе не физическую. Душевную”. Ведь если у человека отобрать часть его жизни, пусть даже не самую большую, и на его глазах искромсать её на мелкие частички, которые уже не собрать и не склеить, то он будет либо скорбеть, либо пытаться отомстить. Потому что принять это больно. И только некоторые со временем успокоятся и перестанут испытывать эти чувства так яро, как первое время. Я не хочу это принять. Но у меня не остаётся выбора, ведь ситуацию изменить я не могу. Я не в силах отомстить. Всё, что мне остаётся, - это скорбеть. Я редко плачу, поэтому тут слёзы не идут, такой я странный человек, но в области диафрагмы боль превращается в тёмно-синий комок негодования, который ноет, если прикоснуться к нему мыслями. А прикасаться приходится почти каждый день»

Я закрыла тетрадь и спрятала в нижний ящик под старые альбомы с рисунками. Откинулась на компьютерном кресле и закрыла глаза. Я снова вспомнила солоно-йодистый дух моря и водорослей, полосу ракушек у берега, старые волнорезы, что местами выступали из воды без бетона – один острый железный ржавый остов, с которого безрассудные подростки, рискуя пораниться, прыгали, как с трамплина… Теперь это не вернуть. Того пляжа больше нет. Нет вообще ничего, кроме моря. Но кому оно теперь нужно…

Мама позвала ужинать. Пережёвывая макароны по-флотски я вспомнила, что́ когда-то ела на завтрак. Сладкие, мягчайшие сырники с белоснежной сметаной, варёно-копчёная колбаса и подплавленный летней жарой, нелюбимый сыр, нарезанные тончайшими кусочками и разложенные на тарелке по кругу, холодный, но всё равно прокисший на жаре лимонный чай… С тех пор прошло почти десять лет, а помню, словно это было на днях.

«Я помню дикую жару, - продолжала я писать, - в три часа дня на улицу выйти было невозможно – солнце словно лазером жгло тело, а беспомощная трава из зелёной быстро превращалась в песочного оттенка живую солому. В это послеобеденное время родные спали, а я проводила время, играясь с пластмассовыми пупсами и читая книги, привезённые с собой. Я не видела смысла в дневном сне, но все в квартире дремали, поэтому приходилось вести себя тихо до вечерней прогулки»

От того места почти ничего не осталось. Часть моего детства, очень дорогую для меня, насильно оторвали, бросили, а потом на моих же глазах сломали и растоптали. Это не плевок в душу. Это осознанная смертная казнь с медленными предварительными пытками. И всё это просто так. Ни за что. Ведь мы же не спрашиваем разрешения у кошки, когда хотим её потискать. Даже если знаем, что ей это неприятно. Просто прихоть у нас – потискать, помучить, чтобы удовольствие получить и ещё не дать себя оцарапать и искусать. Вот и у меня не спросили, хочу ли я душевной боли или нет. Хочу ли я, чтобы разбили мой стеклянный новогодний шарик с блёстками? Просто взяли и разбили. У меня на глазах. Чтобы я заплакала, а они посмеялись. И всё.

«В том парке было несколько старых фонтанов. Воды в бассейнах не было, там валялся мусор, в основном стекло, а в одной из мозаичных статуй поселились осы. Уличная сцена была исписана граффити и непристойными словами, а её заднюю сторону гуляющие использовали в качестве уборной. Но моим любимым местом был полуразрушенный большой фонтан. Их скрывала высокая выгоревшая на солнце трава, поэтому надо было быть осторожной. Я ходила по каменному неровному краю, держась за папину руку. Я наслаждалась каждым шагом»

Эту боль было практически невозможно терпеть. Каждое воспоминание играло на струнах моего сердца самый печальный реквием. Теперь ныло ещё ниже, под диафрагмой. Тянуло, как будто из меня что-то вытягивали клещами. Я хотела забыть он воспоминания о тех моментах моей жизни. Но аппарат для стирания памяти до сих пор не изобрели. Мне придётся решиться на последний шаг.

Я зашла на кухню, открыла ящик и взяла из него большой нож, которым мы с мамой всегда резали мясо. Я приложила его остриём к груди, но едва надавливала хоть чуть-чуть, не могла дальше – физическая боль отрезвляла. От безысходности я легла на пыльный кухонный пол и закрыла глаза. Я была неспособна даже лишить себя страданий.

Вдруг в кухню зашла моя кошка. Она приблизилась ко мне, понюхала мою руку и села мне на грудь. Мурлыча, она топтала меня лапками. Я улыбнулась. Боль постепенно проходила. Но только немного притупилась. Однако теперь я знала. Знала, что смерть – не выход из положения.

Но я до сих пор не знала главного. Того, чему не поможет даже кошка.

Что делать, если больно?