Что не так с Итаном Хартом?

Глава 1: Тени маленького города

Вэльс никогда не спит — он прислушивается. Это место, где фальшь возведена в абсолют, а искусство казаться приличным человеком ценится выше, чем само умение жить. Здесь у каждого забора есть глаза, а у каждой улыбки — двойное дно. Местные жители превратили притворство в своего рода гражданскую религию: они одержимы желанием выглядеть святыми, даже если вся правда об их гнилом нутре надежно спрятана под толстым слоем безупречно подстриженного газона.

В этом городе принято измерять добродетель белизной оконных рам и громкостью приветствий по воскресеньям. Коллективная ложь Вэльса настолько монолитна, что в какой-то момент ты сам начинаешь верить в этот пасторальный глянец. Но именно эта стерильность делает правду невыносимой.

И никто не владеет этим инструментом лучше, чем Итан Харт.

Его образ «хорошего парня» — это не просто маска, это шедевр инженерной мысли. Итан знает, под каким углом наклонить голову, чтобы вызвать доверие, и с какой интонацией произнести дежурное «как ваши дела?», чтобы собеседник почувствовал себя особенным. Глядя на него, люди видят воплощенное благородство.

Но я видела изнанку. Его истинное лицо скрыто не за грубостью, а за избыточной вежливостью, и в этой безупречности кроется нечто куда более пугающее, чем обычный порок. Ну давай, спроси меня наконец — почему я так его ненавижу?

Итан Харт, спору нет, чертовски хорош собой. У него тот редкий тип скульптурной красоты, которая обезоруживает прежде, чем он успеет разомкнуть губы. Этот стиль — выверенный, пахнущий дорогим табаком и уверенностью — служит ему идеальной ширмой. Ты невольно совершаешь ошибку: принимаешь эстетическое совершенство за моральное. Но внешность для Итана — лишь фасад, за которым скрывается пустота.

Видите ли, у хороших парней есть невидимый этический барьер. Хороший парень не станет пользоваться той, кто не может сказать «нет». Он не притронется к девушке, которая потеряла сознание под тяжестью алкоголя и чужого безразличия. Ему будет плевать на то, какой «шлюхой» тебя клеймят в кулуарах — он просто сохранит твое достоинство, когда ты сама не в силах защитить себя.

А Итан не сохранил.

В ту ночь он переступил через всё, что делает человека человеком. И самое чудовищное не в том, что он сделал, а в том, как легко он вернулся на следующее утро к своей роли безупречного соседа. Теперь, когда я вижу его в лучах полуденного солнца, улыбающегося матерям, я понимаю: его «свет» — это лишь отражение нашей готовности быть обманутыми.

Кто-то очень удачно подсыпал в мой стакан это дерьмо. И если вы ищете мораль, то вот она: никогда не доверяйте людям. Доверие — это брешь в броне, через которую в вас заливают яд.

Мой разум тогда остался пугающе ясным. Я слышала каждый шорох, осознавала каждую подлую мысль, пролетавшую в голове. Но тело словно провалилось в густое, ледяное «слоу-мо». Оно превратилось в чужую, неподатливую оболочку. Я стала пленницей внутри собственной кожи.

И именно в этот момент возник Итан. Он вызвался «помочь». Это слово в его устах звучало как приговор. Он подхватил меня, и со стороны это выглядело как жест высшего благородства. Но пока он вел меня в пустую комнату, я — настоящая я, запертая в этом неподвижном манекене — кричала во все горло, не в силах разомкнуть губ. Я чувствовала тепло его рук через ткань платья, и это тепло казалось мне мертвенным.

Итан не просто довел меня до кровати. Он воспользовался тем, что я не могла оттолкнуть его, хотя мой мозг лихорадочно фиксировал каждую деталь его предательства. Он смотрел мне в глаза, зная, что я всё понимаю. И именно это доставляло ему самое извращенное удовольствие: видеть мой ясный, кричащий взгляд в абсолютно безвольном теле.

Я резким движением закрыла жалюзи и тяжело привалилась к стене. Кажется, я до сих пор чувствую этот холод. Именно это он сделал со мной — хладнокровно растоптал мою репутацию. Вэльс — это крошечный, душный мирок. Если в этой тесной клетке твоё имя подмочено еще в юности, это приговор. Тебе никогда не отмыться.

Я стояла перед зеркалом, буквально собирая себя по кусочкам. Это мучительный ритуал: каждый фрагмент моей души я аккуратно заправляла под ткань платья, надеясь, что оно скроет трещины. Тридцать минут — столько мне требовалось, чтобы просто уговорить себя открыть дверь и выйти в мир.

Еще год назад я жила в совершенно иной реальности. Тогда мне казалось, что я совершила невозможное — вырвалась из этой удушливой дыры. Я смотрела, как огни Вэльса тают в зеркале заднего вида, и верила, что город остался лишь душным воспоминанием. Я вдыхала воздух свободы и не знала, что у него тоже есть привкус пыли. Но реальность цинична. У нее специфическое чувство юмора: она обожает напоминать, что твои амбиции имеют срок годности.

Мое возвращение не было триумфальным. Оно было капитуляцией. Вэльс принял меня обратно с тем же снисходительным спокойствием, с каким принимают блудную дочь, которой некуда больше идти. Здесь ничего не изменилось. И самое невыносимое — Итан Харт все еще здесь. Когда мы впервые встретились взглядами после моего приезда, я поняла: он знает. Знает, что я помню ту ночь.

Теперь я хожу по тем же улицам, и каждый мой шаг — это попытка не сорваться на крик. Потому что в Вэльсе ты можешь быть кем угодно, но только не человеком с памятью.

Поверьте, я никогда не была тупой. Пока мои ровесницы примеряли маски добродетели, я вгрызалась в учебники до кровавых мальчиков в глазах. Моим «золотым билетом» стал Оксфорд. Университет — это холодное созвездие из почти сорока независимых колледжей, каждый из которых — закрытый мир со своей иерархией. До первой сессии моя жизнь казалась сказкой: готические своды, запах старой бумаги и иллюзия того, что здесь важен только ум.

Но сказка превратилась в привычный ад. Сынок деканши факультета, этакий принц крови от филологии, решил, что я — подходящий экспонат для его коллекции трофеев. Он ожидал покорности, ведь в его мире всё имело цену. За что и получил. Сначала от меня — короткий и честный удар в челюсть. А потом уже я — от его матери. Она не била меня физически. Деканши Оксфорда убивают иначе.