Что общего у старой скамейки и заправочной станции?

Что общего у старой скамейки и заправочной станции?

Единственный посетитель кафе пригородной заправочной станции складывает журавля из салфетки, и поднимает голову за секунду до того, как я пытаюсь внезапно его поприветствовать.

Надеюсь, Петер не любит сюрпризы, иначе я стала бы тем ещё разочарованием.

— У меня совершенно нет новостей, поэтому поговорим о погоде! — заявляю, занимая место напротив, и возле моего плеча закат стекает по стеклопакету.

— В городе ночью — туман. — улыбается и моргает, у него пыльный цвет глаз, как шоссе за окном. — Ты видела туман на рассвете?

— Видела. Казалось, что он съел дома, и остались только окна, в которых свет. Висят в воздухе сами по себе.

Закусочная, где в меню только кофе из вердингового автомата, никогда не станет фондовой биржей, но хранит шрамы девяностых годов: трещины сквозь штукатурку на стенах неизменны, плитка прежняя и стёртая, за год здесь только возросли цены на бензин и поползли кофейные пятна по столешнице.

— И я думала, если такой туман однажды действительно съест дома, то, получается, можно будет выжить, если примотать к себе прожектор?

— Думаю, вполне. И хватит светодиодной ленты. — Петер наблюдает, как редкие капли дождя прибивают к горячей земле пыль. — Если такой туман однажды случится, то я попробую что-нибудь придумать.

— Планета на тебя рассчитывает. — улыбаюсь и спрашиваю, потому что про туман не хочу. — Что сегодня мне расскажешь?

— Кое-кого поймал. — загадочно перебирает пальцами, в серебряных кольцах — осколки света.

— Пообещай, что выпустим. — требую сразу же.

Его истории — моя коллекция. А я не хочу коллекцию, похожую на альбом с утыканными булавками бабочками или почтовыми марками с писем уже мёртвых людей. Такие коллекции — кладбища.

— Обещаю. — серьёзно кивает, и я удивляюсь седине в рыжих волосах. Откуда седина, если под ресницами — взгляд молодой.

— Ваш латте и эспрессо. — работник заправки неуверенно ставит два бумажных стакана на середину стола.

Когда он отходит, я вижу, как передёрнулись плечи под рубашкой: почувствовал, что человек за столиком один, а посетителей — двое.

Воздух вокруг привидений остывает на пару градусов.

— Ты только посмотри. — говорит Петер, водружая из-под стола здоровенную банку с жестяной крышкой.

Любопытно перегибаюсь через стол, с удовлетворением отмечаю дырочки в крышке, которые Петер, вероятно, проделывал ручным лобзиком.

— Воздухом дышит? — спрашиваю словно и не у Петера, а у существа в банке. Золотыми жабьими глазами оно не моргая смотрит на меня.

— Амфибия. Закатная.

— Городская? — отвинчиваю крышку банки, и жаба издаёт трещащий звук.

У неё на спинке панцирь из голубых и янтарных острогранных прозрачных камней, а величиной она со здорового кота. Чтобы взять её на руки, мне приходится постараться.

— Городская. — кивает Петер, хитро щурится и не мешает мне пытаться усадить жабу ровно, пока она цепляется перепончатыми лапами и слегка царапает мои руки камнями. Глаза у неё по цвету — как зной за окном.

— Ты, случайно, не собираешься меня ей скормить? — жаба влезает мне на плечо и обнюхивает шею. — Впрочем, я готова пожертвовать собой.

— У неё даже зубов нет. — усмехается.

— Уже выяснил, чем такая красота питается? Раз закат, значит, пора кормить.

Я улыбаюсь, поглаживая жабу по прохладной голове, а она лезет мордой к моему носу и урчаще квакает.

— Ты знаешь: я бы не забрал её прежде, чем выяснил. Было бы бесчеловечно. — Петер роется в многочисленных карманах пальто, и через минуту на его ладони — монетка в бликах поломанного окном света.

Старая десятикопеечная, такие больше не в ходу, а жаба оживляется, ловит панцирем краснеющее солнце, и в один скачёк, заставляющий сомневаться в том, что она — не лягушка, преодолевает столешницу, чуть не опрокинув наш кофе, и монетка исчезает в её пасти.

Гудение холодильника замирает в электрических лампочках над стойкой, похожих на остановленные временем огромные дождевые капли с раскалёнными спиралями внутри, и запах бензина здесь едва ли ощутим.

— Ты раньше только про ночных рассказывал.

— Ночных ловить легче. Закатные редкие. — склонив голову, Петер наблюдает, как жаба довольно и медлительно разворачивается на столе.

— А где она живёт?

— Я нашёл её в парке аттракционов. Где-то вглубине, чёртово колесо было уже почти не видно, только верхние кабины. И громкоговорители не слышно. Там есть скамейка времён ещё, может быть, перестройки, у неё сквозь спинку растёт тополь. А перед ней — высохший железобетонный фонтан.

— Думаешь, она живёт на аттракционах? — спрашиваю, хотя Петер знает ответ заранее и только делает вид, что мы рассуждаем вместе. — Она могла бы сторожить чёртово колесо. Может, она заблудилась?

— Хорошая мысль, но дело, я думаю, не в аттракционах.

Пожиратели света живут в подъездах. Внимоты — в квартирах. Приведения — на кладбищах, уходить с которых могут только раз в году. Печально исключительные порождения города — привидения.