Что рассказали тени

Часть первая. Глава первая.

«Но одно или два поколения разврата теперь необходимо, разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь — вот чего надо!».

Пётр Верховенский. «Бесы» Ф. М. Достоевский

Ранним утром, едва только петушиный крик прорезал влажный воздух, в усадьбе Горевых царила не просто суета, а то бестолковое, горестное смятение, какое бывает лишь после внезапного ночного несчастья. В гостиной, служившей, видимо, местом общего сбора, всё говорило о тревоге и бессоннице: по натертому паркету были разбросаны, словно в лихорадке сорванные, девичьи платья; в шандалах догорели, оплыв безобразными наплывами, ночные свечи, а вокруг, на креслах и прямо у окон, теснились растрепанные, заплаканные женщины, в чьих припухших глазах читалась беспомощность перед внезапно грянувшей бедой.

— Говори, дурнушка! Врёшь ведь! Где бумаги? Доставай! — не своим голосом кричала Мари Петровна. Рука с веером взметнулась и угрожающе нависла над бедняжкой, словно готовая ударить, но в следующее мгновение бессильно упала.

— Сударыня! Клянусь Богом! Святой Троицей! Отцом, Сыном и Святым Духом! Не я! — лепетала Лизонька, затравленно вжимая голову в плечи и силясь разлепить опухшие, слипшиеся от горьких слез веки.

— S'en aller! [1]— вслед крикнула Мари, вздыхая и устало сажаясь на диван, — Боженька, за что ты так с нашей семьёй? Горе-то какое…

Здесь, я полагаю, благосклонный читатель вправе остановиться и спросить: что же за беда приключилась в этом, казалось бы, почтенном и тихом доме? Дело было в том, что старшую дочь, Настеньку, предмет гордости и надежд всего семейства, прошлой ночью увели для допроса. В доме нашли крамольные революционные декларации, дерзость коих усугублялась тем, что на них, словно в насмешку, была поставлена фирменная, всем известная подпись Горевых.

Мари Петровна, вдова жандармского офицера, женщина нрава крутого и скорого на решения, теперь во всем винила свою же любимую подопечную — Лизоньку. Именно на нее, на эту бедную сироту из соседнего села, пало первое подозрение. Надо вам сказать, что семья Горевых обратила на Лизу внимание неспроста. Среди своих грубоватых, темных крестьянских родственников она выделялась, словно случайный цветок на грядке сорной травы, — тонкими, почти дворянскими чертами лица, какой-то врожденной грацией, а главное — чистым, ясным, как горный ручей, голоском. Голосок этот случайно услыхала Мари Петровна, будучи на службе в монастыре Святого Михаила, и, пораженная его небесной красотой, тотчас же решила взять девочку в дом, обласкать и дать образование. И вот теперь, когда грянул гром, материнское сердце отказывалось верить, что её родная дочь, деловитая, с трезвым умом настоящей дворянки, могла вдруг возыметь нелепую страсть к мужицким лекциям, где толкуют, что, дескать, все богатые — злодеи. Легче, куда легче было поверить в вину бедной, беззащитной, чужой по крови Лизы. Так гнев и страх нашли себе жертву, а несправедливость, увы, слишком часто рядится в одежды материнской любви.

Тем временем, старшая дочь, Настасья Михайловна, или просто Настя, как её звали в семье, вовсе не спала в ту ночь. С той минуты, как грубые руки вырвали её из постели, она пребывала в том странном, лихорадочном оцепенении, какое часто находит на натуры пылкие, но вынужденные действовать в минуту крайней опасности. Теперь, сидя на жестком табурете посреди тускло освещенной комнаты, она была только рада, что не успела сменить тонкую ночную рубашку — по крайней мере, холод камнем лежал на её плечах и отрезвлял голову. Глаза её, слипшиеся после недолгого, но непробудно-крепкого сна, щипало, а перед лицом, словно мухи, плавали мутные круги.

Она изо всех сил старалась собраться с мыслями. Как начинающая, но уже убежденная душой революционерка, она ждала чего-то подобного, но не теперь, не так глупо, — не ночью, когда разум спит, а воля бессильна.

— Твой почерк? — голос комиссара прозвучал грубо и безлико, словно удар колотушки. Толстоватый мужчина в засаленном мундире резко пододвинул к ней бумагу, ту самую декларацию, где внизу красовалась роковая подпись.

Настя скользнула взглядом по знакомым строчкам, и в груди у неё в первый раз за эту ночь что-то дрогнуло — не страх, а скорее гнев на собственную беспечность. Она медлила ровно столько, сколько нужно, чтобы голос не выдал волнения, и ответила с холодной, почти оскорбительной краткостью:

— Non.[2]

— Брешешь ведь, — беззлобно, скорее по привычке, бросил комиссар.

— Не брешу, господин комиссар. Помилуйте, да с какой стати? Я девица из рода не последнего, дворянка, у нас сто душ. Что мне до горькой судьбы этих мужиков? — Она произнесла это тем особенным, равнодушно-капризным тоном, который, как она знала, лучше всего действовал на таких людей. Но внутри у неё в этот миг происходило странное борение: ледяной, животный страх от близости разоблачения боролся с жаркой, почти сладостной страстью борьбы за справедливость. Страх был от того, что она просчиталась, попалась по-глупому; страсть же — от осознания, что она, слабая девушка, посмела бросить вызов всей этой махине.

В этот момент стоявший у двери офицер, который до того молча крутил ус, вдруг тяжело шагнул вперед. Внешность его была примечательна: высокий, с резкими, словно вырубленными топором чертами загорелого лица, он выдавал в себе не русского, а скорее уроженца венгерских равнин. Это был Петер, правая рука комиссара, известный своей жестокостью и чутьем. Он навис над Настей, и от него пахнуло смесью табака и дешевого вина.

— В общем, слушай сюда, Настасья Михайловна, — пробормотал он сквозь густые усы, и его гортанный акцент придал словам какую-то особую, чужеземную угрозу. — Ты у меня теперь под неусыпным наблюдением. Поняла? Ещё раз выкинешь что-то подобное... — он на секунду запнулся, и его голос стал тише, но оттого ещё страшнее, — ...никто тебя не спасёт. Ни мать твоя, ни сдохший... Господи, упокой его душу... ни покойный отец твой, Михаил Фёдорович. Он был честный офицер, не тебе чета.