Что-то старое, что-то новое, что-то взятое взаймы

Глава 7

Братья Молли были предметом ее гордости. Веселые, находчивые, вечно ввязывающиеся в какие-то авантюры, но при этом надежные, как гоблинский сейф. Она всегда восхищалась их духом и хотела, чтобы ее дети унаследовали хоть толику той самой искры, что заставляла Гидеона и Фабиана не унывать даже в самые мрачные времена и сносить все преграды на своем пути.

Гидеон был старшим — всего на три минуты, но этого хватало, чтобы он постоянно напоминал брату, кто в их тандеме главный. Он был более сдержанным, серьезным, с ярко выраженным стратегическим мышлением и дурной привычкой продумывать десять вариантов развития событий вперед.

Фабиан, напротив, был как огонь — ярким, живым, неудержимым. Он смеялся громче, дрался чаще и всегда первым влезал в неприятности. Он обладал редким даром мгновенно располагать к себе людей, а потому имел необыкновенный успех среди дам. В нем было нечто неистовое и почти безрассудное, и в этом заключалась его сила.

Братья Пруэтты были из той породы людей, которые не умели стоять в стороне. Кроме того, драться было для них столь же естественным занятием, как дышать, а потому, когда встал вопрос о вступлении в Орден Феникса, они не сомневались ни секунды. Тем более что там уже была их младшая сестра. Пускай и отрезанная о рода, а потому формально не имеющая к ним никакого отношения, Молли все равно оставалась для Гидеона и Фабиана «своей», а своих Пруэтты не бросали никогда.

Клятва, предложенная Дамблдором, их категорически не устраивала — даже не потому, что Молли, теперь уже прекрасно знавшая о подвохе, нашла возможность братцев о нем предупредить, а потому что любое ограничение свободы вызывало у Пруэттов стойкое отвращение. Миссис Уизли благоразумно настояла на урезанной версии обета, что, впрочем, для Дамблдора после недавних переговоров с Августой Лонгботтом было вовсе неудивительно.

Братья вошли в Орден без пафосных речей и без особого энтузиазма. Они не искали справедливости для всех и не вполне разделяли идеалы директора, но им не нравилось то, что сейчас творилось в обществе, и они хотели это изменить. Впрочем, не все Пруэтты, как оказалось, придерживаются этой позиции.

Молли Уизли давно знала или во всяком случае подозревала, что случайности — не случайны. Очень часто это всего лишь хорошо продуманные шаги, кем-то спланированные заранее. Вопрос был только в том, кто именно переставляет фигуры на шахматной доске.

Очередной разговор, явно не предназначенный для ее ушей, — удивительно, как она только умудрялась попадать в неловкие ситуации! — позволил Молли на многое взглянуть под другим углом. Миссис Уизли находилась в Министерстве Магии, когда совершенно случайно услышала знакомый голос, раздававшийся со стороны транспортных каминов. Пускай прошло много лет с тех пор, когда она разговаривала с родителями в последний раз, но не узнать низкий и хрипловатый голос собственного отца женщина не могла. Молли остановилась как вкопанная, моментально позабыв, куда направлялась до этого.

— Я хочу, чтобы ты держался подальше от моей семьи, Дамблдор.

— О, Дугал, неужели ты так плохо обо мне думаешь? — мягко и даже несколько укоризненно спросил директор. — Мне очень жаль, что ты так это воспринимаешь.

— Воспринимаю? — язвительно уточнил мистер Пруэтт. — Ты использовал мою дочь. Ты втянул ее в свои игры и теперь делаешь то же самое с моими сыновьями. Как ты это называешь? Светлый путь? Всеобщее благо?

Молли резко вдохнула.

— Твоя дочь сделала осознанный выбор, — осторожно сказал Дамблдор.

— Осознанный? Она была юной девчонкой, которая верила в твои сказки. А теперь? Что она получила? Нормальную жизнь? Нормальную семью? Хорошего мужа?

Дамблдор промолчал.

— Ты хочешь, чтобы мои сыновья пошли по тому же пути. Но я тебе этого не позволю.

— Дугал…

— Нет! — рявкнул Дугал Пруэтт. — Я вижу, как ты работаешь, Дамблдор. Я наблюдаю за тобой годами. Ты преподносишь себя как доброго старика, но ты отнюдь не добр. Моей семье ты принес только горе. Ты лишил меня дочери! Ты разыгрываешь людей, как шахматные фигуры. Выставляешь пешек на поле, пока сам остаешься в тени.

— Это несправедливо.

— Да ну? — усмехнулся мистер Пруэтт. — Тогда пообещай мне, что не тронешь Гидеона и Фабиана. Дай слово, что не будешь заманивать их красивыми словами о долге, о светлом будущем, о борьбе.

Молчание растянулось.

— Я не могу дать такого обещания, — наконец произнес Дамблдор, и голос его звучал тяжело. — У каждого есть свой путь.

— Конечно, — процедил отец. — Особенно если этот путь указываешь ты.

— Дугал… — Дамблдор тяжело вздохнул. — Ты говоришь так, будто я злодей из сказки.

— А ты уверен, что не стал им?

Воцарилось молчание, и Молли, наконец, отмерла. Она стремительно направилась в ту сторону, откуда раздавались голоса, испытывая невероятное волнение: столько лет не видеть отца! Конечно, все знают прописную истину, что для родителей дети всегда остаются детьми, вне зависимости от того, сколько им лет. Однако справедливо и обратное. Пускай она уже давно не Пруэтт, а Уизли, пусть даже она не может открыто назвать своего отца — отцом, а вынуждена будет обращаться по обезличенному «мистер» — это все совершенно неважно. Для Молли имело значение лишь то, что сейчас, спустя годы, она наконец сможет снова увидеть некогда самого дорого для нее человека.

Увы, повернув за угол, она успела застать лишь вспышку зеленого пламени, в котором угадывался смутно знакомый силуэт. У транспортных каминов еще несколько кратких мгновений оставался лишь Дамблдор, но вот и он переступил одну из решеток и, швырнув себе под ноги горсть дымолетного порошка, унесся прочь.

Мордред его разбери как, ведь были предприняты все меры безопасности, но Упивающиеся, вероятно, все же прознали, что братья Пруэтт тоже вступили в противостоящий им Орден.

В последнее время Молли Уизли спала очень крепко: стоило только опустить голову на подушку, как она тут же погружалась в темное ничто, а утро наступало так непозволительно рано, что женщине казалось, что она и не спала вовсе, а так — моргнула. Все ее время было расписано буквально поминутно, но его совершенно ни на что не хватало. Однако в одну из ночей Молли проснулась от мягкого серебристого света, озарившего спальню. Прямо над их с Артуром кроватью застыл красивый серебряный феникс — патронус Альбуса Дамблдора — и мягким, вкрадчивым голосом, полным печали и сочувствия, произнес: