Что-то старое, что-то новое, что-то взятое взаймы

Глава 12

Нора тонула в потоках дождя: на крыльцо было не выйти из-за косых струй, с которыми не справлялись даже чары сухости, а в небольшом огородике, буквально плавая на поверхности огромных луж, мокли тыквы. Миссис Уизли качала головой: это был первый год, когда удалось вырастить что-то помимо проклятущего редиса, но если ливень не прекратится в ближайшее время, то и с этим урожаем можно будет распрощаться. Октябрь 1981 года выдался отвратительно мокрым и промозглым.

Молли успела уложить младших детей и собиралась поставить на плиту чайник, когда в камине вспыхнуло изумрудное пламя. Вид вывалившегося оттуда Аластора Грюма, пришедшего без предварительной договоренности, не сулил ничего хорошего.

Молли Уизли знала. До того, как он успел открыть рот. Знала с того момента, как только увидела его — сгорбленного, в темном плаще, с шаркающим шагом и с таким выражением лица, от которого хотелось отвернуться. Он постоял, цепко оглядывая каждый угол, будто ища невидимую опасность, и только потом тихо выдохнул:

— Слушай, Молли… мне жаль. Гидеон и Фабиан погибли.

Грюм не сделал ни паузы, ни предисловий. Только снял с головы мокрую насквозь шляпу, с которой на дощатый кухонный пол падали крупные капли, и опустил взгляд.

Миссис Уизли не сразу поняла, что перестала дышать. В ушах нарастал неприятный гул.

— Как… — голос сорвался, и она проглотила сухой ком, образовавшийся в горле. — Как это случилось?

— Упиванцы, — коротко ответил мужчина. — Долохова мы взяли. Поздно, конечно, но взяли. Он один из тех, кто был там.

Молли все еще стояла в дверном проеме, отделявшем кухню от гостиной, и держалась за косяк, ощущая будто дом вдруг начал крениться.

— Их было пятеро, — добавил Аластор. — Против двоих. Пятеро. А они держались до последнего. До конца. Как герои.

Грюм протянул ей два потертых жетона‑медальона, которые носили братья, а до них — многие и многие поколения мужчин рода Пруэтт. Металл был теплым, как живая кожа. Молли провела пальцем по выцарапанной букве «П».

— Я понимаю, — сказал мужчина. — Не те слова. Сейчас вообще нет правильных слов, но просто знай: они дрались, как берсерки. Не отступили.

Молли кивнула. Один раз. Потом еще и еще. Не потому что соглашалась — просто не могла найти, что ответить.

Грюм ушел почти сразу. Сказал, что надо быть в Министерстве. Что Орден передаст официальное извещение, что ей помогут с похоронами, что она всегда может рассчитывать на помощь и поддержку любого фениксовца и его лично.

— Послушай, Молли, — добавил Аластор Грюм перед тем, как уйти, — смотри в оба. Скажи, если понадобится охрана или заметишь что-то подозрительное. Долохов заперт в камерах аврората и со дня на день, сразу после суда, поедет обживать Азкабан, но у упиванцев долгая память, и все знают, чья ты сестра.

Когда зеленое пламя взметнулось за спиной Грюма, и он пропал где-то в недрах каминной транспортной сети, в доме стало слишком тихо. Миссис Уизли не плакала. Сначала — нет. Сначала она просто стояла посреди кухни, и все вокруг казалось ей неправильным: миска с яблоками, перевернутая чашка, крошечный носок, лежавший под табуретом. Все это вдруг стало ощущаться каким‑то чужим.

Потом пришли воспоминания. Как Гидеон выговаривал ей за то, что она читала ночью при тусклом свете Люмоса и портила себе зрение. Как Фабиан таскал в детстве ее тетради и рисовал в них глупости. Как оба они — шумные и упрямые — всегда были рядом. А теперь не будут.

А еще вспомнился их последний визит. Их лица, неловкие фразы, молчание. И обещание: если подтвердится — расскажем. Они так ничего и не рассказали.

Молли не знала, как она тогда осталась в здравом рассудке. Все происходило будто не с ней. День за днем — похороны, письма, соболезнования, формальные речи и шепотки за спиной. Она помнила каждую мелочь и в то же время — ничего. Все лица сливались в одно серое пятно, а слова звучали как сквозь вату. Мир стал чужим для нее, а она — чужая для мира.

Она не лгала, когда говорила братьям, что их гибель может и не пережить. Сколько бы всяких глупостей она ни натворила в своей жизни, но к семье — к Пруэттам! — она была привязана чрезвычайно сильно. Не повлияло на это ни отречение отца, ни молчание матери. Казалось, что тогда, когда ее отрезали от рода, она поняла, насколько ей было важно быть его частью.

Если бы не Джинни — ее надежда, гордость и боль — Молли Уизли могла бы и не выплыть из того депрессивного состояния и отрицания действительности, в которое погрузилась сразу после того, как узнала о смерти Гидеона и Фабиана. Сильнее всего ее угнетал тот факт, что если бы не она, то все могло бы закончиться иначе. Благополучно. Ведь именно на ней лежит ответственность за то, что братья вступили в Орден Феникса, и именно она косвенно причастна к гибели своей семьи. Можно ли простить себя за то, что уже не исправишь?

Молли цеплялась за любовь к дочери, как за веревку, вытаскивающую ее из болота тягостных размышлений.

А потом был суд.

Антонина Долохова привели закованным по рукам и ногам. Высокий, широкоплечий, с резкими чертами лица — он был совсем не таким, как Молли представлялось. Он не был зверем. Он был человеком. Взрослым, сильным, спокойным. Долохов стоял, скрестив на груди руки, закованные в кандалы, и выглядел так, будто бы это он тут судья.

Миссис Уизли сидела в первом ряду, всего в нескольких шагах от убийцы своих братьев, и нервно комкала в одной руке платок, — она вышивала на нем инициалы Фабиана, пока ждала начала заседания, но так и не закончила, поэтому по краю ткани некрасиво топорщились кроваво‑красные нитки, — а во второй сжимала палочку. Молли пришла на суд не из любопытства и даже не для того, чтобы увидеть торжество справедливости — каким бы ни был вердикт Визенгамота, этого явно будет недостаточно! Молли пришла с намерением добиться собственной правды и наконец успокоиться.