Что-то старое, что-то новое, что-то взятое взаймы

Интерлюдия первая. Прекраснейшая Эржебет. Часть вторая

Потянулись мрачные годы. Годы, когда тени в Чахтицком замке стали гуще, а крики — привычнее птичьего пения. Леди Батори продолжала свои изыскания: магия крови, магия страха, алхимия боли. Она верила, что именно на пересечении этих потоков сокрыт секрет вечной юности.

Лаборатория графини работала без остановки. Эржебет, движимая советами «ворожеи Торко» и подогреваемая жестокостью Анны Дарвулиа, искала все более изощренные способы «выделить эссенцию молодости». Она верила, что ужас и боль перед смертью высвобождают некий чистый концентрат жизни, который можно уловить и обратить себе на пользу. Зеркальце-крестраж, которое леди Батори теперь всегда носила с собой, словно питалось этой жестокостью — в его глубине те самые огоньки вспыхивали все ярче и чаще.

Между тем, аппетиты Торко росли. Голос ее становился настойчивее, требовательнее.

— Этого недостаточно, — шипел он из зеркал, когда Эржебет, уставшая после очередной пытки, смотрела на свои окровавленные руки. — Ты скрываешься, как крыса в норе, а должна парить орлом! Эта жалкая власть над несколькими деревнями — насмешка. Представь, что ты могла бы делать, будь у тебя власть над целым краем! Мы могли бы проводить опыты в сотни раз масштабнее.

Эржебет знала: наставница права. Да, у нее был замок, земли, сотни подданных. Но она все равно ощущала стены. Оковы. Слухи ползли по округе, пасторы и монахи смотрели слишком пристально, и мужу приходилось все чаще использовать свое влияние, чтобы гасить скандалы.

В 1593 году началась война с османами — та, что позже получит название Долгой, Тринадцатилетней. Ференц Надашди, и без того вечно отсутствующий дома, вновь отправился воевать. Его неспроста называли «Черным рыцарем Венгрии» — он жил войной и в полной мере соответствовал своему прозвищу. Для Эржебет это означало одно: свобода. Она оставалась хозяйкой всех его владений, полноправной госпожой.

«Ворожея Торко» — голос, отражение, наставница, воображаемая колдунья — становилась все требовательнее. Ей было мало крови простых служанок, мало власти графини в пределах ее земель.

— Ты тратишь силы впустую, — нашептывала она Эржебет. — Зачем прятаться? Разве не видишь — твоя власть конечна? Пока ты ограничена Чахтицами, тобой все еще могут управлять. Церковь, король, чужие взгляды… Разве этого мало, чтобы понять: нужна новая ступень?

Эржебет, чей рассудок был уже серьезно поврежден, все же сохраняла остатки прагматизма. Она понимала, что открытый захват власти — безумие. Но идея Торко о расширении влияния пришлась ей по душе. Если нельзя стать королевой силой, можно стать теневым кукловодом.

И она начала плести паутину. Используя свое колоссальное богатство, она стала давать огромные суммы в долг высокопоставленным дворянам, а затем и самому королю. Деньги — лучший рычаг влияния. Одновременно ее муж, Ференц, снискал себе славу на полях сражений, что еще больше укрепляло положение семьи. Эржебет искусно играла роль рачительной и благочестивой хозяйки. Она помогала вдовам погибших солдат, жертвовала на церкви, устраивала благотворительные приемы. Эта тщательно выстроенная видимость позволяла ей заминать любые скандалы.

Но чем больше была ее власть, тем ненасытнее становились ее эксперименты. Собственных служанок и крестьянок уже не хватало, и тогда ее доверенные слуги, верные как псы, начали похищать девушек из других регионов. Путниц, сирот, бродяжек — тех, чье исчезновение не вызовет большого шума. Чахтице превратился в настоящую бойню, за стенами которой разворачивались сцены неописуемого ужаса.

Все человеческие чувства — привязанность, дружба, любовь, даже простая симпатия — оказались для Эржебет недоступны. Они умерли в момент создания первого крестража. Родив шестерых детей, она не почувствовала к ним ровным счетом ничего и, следуя аристократической традиции, каждый раз передавала их кормилицам и гувернерам. Близость с младенцами, считала она, могла нарушить ее хрупкую гармонию, внести в ее ауру хаос, пагубный для красоты. К тому же, грудное вскармливание портит фигуру, а бессонные ночи крадут свежесть кожи.

Всех людей графиня оценивала теперь исключительно с точки зрения их полезности. Супруг был полезен: он был богат, влиятелен, находился в ее власти и всегда был готов прийти на помощь. Анна Дарвулиа была ценна своей безграничной жестокостью. Другие слуги — слепым повиновением. Эржебет Батори могла сыграть милость или благодарность, но это была лишь холодная, расчетливая маска. Единственным объектом ее настоящей, болезненной одержимости оставалась «ворожея Торко», чей образ в ее сознании приобрел почти божественные черты.

В своих поисках новых источников силы Эржебет не ограничивалась людскими ресурсами. Она, как ученый-еретик, искала знания везде, где могла. Доходили слухи, что она вела тайные переговоры с одним из древних вампирских кланов, скрывавшихся в Карпатах. Ее интересовали их секреты долголетия и манипуляции жизненной силой. Хотя вампиры, с их четким кодексом и подозрительностью к смертным, вряд ли пошли на сделку, сам факт таких попыток говорит о масштабе ее безумия.

Все шло вполне неплохо для леди Батори, однако в 1601 году, в жизнь Эржебет вернулось давно забытое чувство — тревога. Источником ее был ее собственный муж, Ференц Надашди. Вернувшись из похода, он внезапно тяжело заболел. Его могучее тело, привыкшее к войне и лишениям, вдруг оказалось подточено какой-то странной хворью. Врачи разводили руками, лекари предлагали отвары, но болезнь все равно ложилась тенью на его лицо. Лихорадка свела в могилу многих сильных мужчин, и «Черный рыцарь» оказался на грани.

И тут в душе Эржебет что-то дрогнуло. Не жалость, нет, — это чувство было ей недоступно, — а холодный, прагматичный расчет. Она не ненавидела супруга, отнюдь. Ференц был ей удобен и полезен. Его власть, его богатства, его имя — все это создавало щит, за которым она могла творить что угодно. Он заминал скандалы, прикрывал ее «чудачества», удерживал любопытные взгляды подальше от Чахтицкого замка. И еще — он не мешал. Он был воином, его почти не было дома, и в том заключалась его особая ценность: он был мужем, который не претендовал на ее время. Без него ее положение могло пошатнуться.