Что ты видишь?

Глава 3

Я разделял людей на мужчин и женщин, старых и молодых, на тех, кто в очках, а кто, наверняка, занимается спортом. Сопоставлял их внешность с характером – опаздывает ли на поезд, читает газету или слоняется по вокзалу в поисках еды и выпивки.

С мужчинами все было просто – они либо были чрезмерно вдумчивы и серьезны, либо неуклюжи и простодушны. В моей голове первые соотносились с супергероем на машинке, а вторые – с неторопливыми всадниками на обложке одной из подаренных Дроздом книг.

А вот женщины упрямо не поддавались никакой классификации. Они могли быть добродушными, а через минуту кричать на своих детей или мужа, могли прятать яркие губы и длинные ресницы за раскрытой книгой или оценивающе смотреть на прохожих, имея на голове подобие соловьиного гнезда. Закономерность была только одна – старые женщины, то есть бабушки, в большинстве своем обладали мягким характером. Особенно это было заметно при общении их с детьми. Этим я и пользовался.

 – Ты здесь с кем? – спросила меня как-то одна из представительниц добрых старушек.

– С братом, – соврал я.

– А родители ваши где?

– В пожаре умерли. – Про пожар я придумал давно, когда услышал разговор супружеской пары о несчастной девочке, оставшейся без родителей.

Бабушка засуетилась, полезла в сумку. Обычно, после моих слезливых историй мне вручали что-то съестное или горсть мелочи. Так и эта бабуля сунула мне в ладонь ярко-зеленое яблоко и добавила:

– Что умерли – это плохо. Да всему плохому дна нет. Хорошо, что ты на войне не был.

С того дня я стал врать сердобольным старушкам, что был на войне и там потерял родителей. Они беззвучно плакали, отдавали практически все содержимое своих сумок, иногда покупали мне еду.

– А что за война-то? – бывало спрашивала какая-нибудь любопытная старушка.

– Не знаю, – пожимал я плечами. – Огонь там был. И взрывы. – Про это мне мама рассказывала.

Да, я не знал, где в мире сейчас воины. Только что возьмешь с ребенка? Война и война. Может от страха страну забыл, может, и вправду, не знает.

Наказание за свое вранье я так и не получил. Еда, деньги и соболезнования – разве это наказание? Однако о своей деятельности Дрозду не говорил ни слова. Меня нельзя было назвать попрошайкой – я никогда не начинал разговор. Просто выжидающе смотрел на приглядевшегося мне человека, пока тот не начнет задавать стандартные вопросы.

Свои деньги я складывал в жестяную банку, которую достал из мусорки и спрятал под диван. Дрозд о ней не мог узнать. Он никогда не устраивал уборку в каморке, а кроме двух книг, что пылились теперь на трехногом столе, под диваном ничего не было.

***

– Художник, – тихо сказал Дрозд, разгружая коробку с привезенными продуктами.

Я еще валялся в постели, в полудреме слышал грохот тары и шуршание продуктовых оберток. Было душно.

«Художник», – это слово пронзило мой мозг. Во сне я его слышал или наяву? А может, это был лишь удачно сварьированный звук тары?

Через минуту я выглянул из каморки – у входа на перрон стоял неряшливо одетый мужчина.

Когда я подошел ближе, он уже разложил мольберт и принялся за работу. Как всегда, я молчал. Смотрел на продолговатые черточки на холсте, на короткие штришки, толстые и тонкие кисти, которые покорно виляли их одного угла бумаги в другой. Так рождалась картина – неприметные полосы сменяли несмелые мазки, затем размашистые линии, которые заполоняли оставшееся пространство, а в конце снова тонкие черные штрихи определяли детали. Но главное – художник всегда смешивал цвета на палитре.

– Похоже? – неожиданно спросил художник.

Я не подозревал, что он знает, о том, что я стою у него за спиной и терпеливо наблюдаю за работой.

Художник повернулся. Наверное, все еще ждал от меня ответа. Он был красивым. Не таким, как медленные всадники на обложке книги или супергерой на машинке. Он был другим. Черты его лица были до неприличия гармоничны – небольшие, слега суженные глаза, тонкие брови и ямочки на щеках.

Он говорил что-то еще, но я не слушал, смотрел либо на его лицо, либо на картину.

В тот день я ходил за художником по всему вокзалу. Он рисовал то портреты случайных людей, то поезда. Я не мог отойти от него ни на минуту, будто бы питался его особой, никогда мне не виданной аурой.

– А завтра придешь? – решился я задать вопрос к концу дня.

– Приду, – ответил он. – Нужно бы еще над портретами поработать.

Вечером на моей половине дивана я обнаружил альбом для рисования, две кисточки и гуашь. Я поставил на стол книжку с всадниками и принялся их перерисовывать. На этот раз они показались мне очень даже красивыми и благородными, хорошо прорисованными. Алгоритм я уже знал: сначала тонкие линии, потом яркие цвета и оформление деталей в конце. И главное – я смешивал цвета перед каждым мазком.

Всадники у меня получились уродливые, с длинными руками и бесформенным туловищем, а лошади больше походили на гигантских дождевых червей. Моя картина была намного хуже оригинала-обложки. И это понятно, ведь до этого дня я ни разу не брал кисти в руки. Да что там кисти? Когда я жил с мамой, у меня не было и пачки самых дешевых карандашей. В детский сад я не ходил, сидел дома со злой соседкой, которая не позволяла мне лишних движений и все время читала какие-то книги.

На следующий день я проснулся перед тем, как Дрозд начал грузить продукты. Художник уже был занят – рисовал какого-то спящего деда.

– Я тебя нарисую, – объявил я и устроился со своим альбомам и красками напротив нового знакомого.

Я не спрашивал его имя, называл художником.

Неожиданно для самого себя я рассказал ему все – как потерял маму, как мне досталась машинка на управлении, показал, где находится наше с Дроздом кафе. А он кивал, изредка улыбался.

– Знаю, знаю. Я ведь сам жил с этим Дроздом.

– Жил?! – закричал я, оторвавшись от своего художества.

– Да. Он меня попрошайкой подобрал здесь. Хобби было у меня такое – попрошайничать. А он забрал, думал, у меня родителей нет. А они были.