Что ты видишь?

Глава 4

– Двадцать пятое июня, – сообщил одним летним утром Дрозд. – Сегодня твой день рождения.

– Мне двенадцать?

– Четырнадцать, – поправил Дрозд.

Его лицо сегодня не было хмурым. Да и вообще, за десять лет, проведенные с ним я понял, что Дрозд просто сильно сосредоточенный и серьезный, а не хмурый.

Я встал с дивана, насыпал кофе из пакетика в пластиковый стакан, залил кипятком и сел на табуретку. Стены нашей каморки были обшарпаны, где-то уже сыпалась краска. Крохотный обеденный стол еле удерживался на трех ножках. Должно быть, в прошлой жизни он был циркачом, раз умеет так превосходно балансировать все десять лет, которые я здесь живу.

Дрозд неторопливо надел рубашку и присел на соседнюю табуретку.

– Есть разговор, – его лицо приобрело каменный вид. Значит, дело действительно серьезное. – Тебе нужно сделать выбор.

– Какой?

– Не перебивай. Ты знаешь, что такое детский дом?

Я отрицательно покачал головой.

– Это дом для детей, которые лишились своих родителей. Ты можешь поехать туда или остаться со мной здесь. Там есть школа, тебя научат читать и писать.

Я не понимал, почему о детдоме Дрозд рассказал мне именно сейчас, когда я прожил с ним столько лет.

– Нет, я останусь с тобой.

– В таком случае я вынужден выдвинуть условия. Теперь тебе придется работать. Официантом.

– Я ведь не умею читать и писать.

– И не надо. Будешь обводить картинки в своем собственном меню, когда сделают заказ. А вот считать надо научиться. Лена тебя научит. А когда тебе исполнится восемнадцать лет, будешь за свою работу еще и деньги получать.

Честно говоря, я совсем не понимал, когда мне исполнится восемнадцать. В свои четырнадцать лет я путал цифры, умел считать только до трех, не говоря уже о том, что я не знал и половины алфавита. Думаю, Дрозд специально не учил меня читать – боялся, что я стану разбираться в надписях в метро и тайком буду ездить в Москву. Но это я только предполагал.

Я никогда не задумывался о том, кто он мне, этот Дрозд. Друг? Враг? Наставник? Какое его настоящее имя? Зачем я ему понадобился, почему он не отдал меня сразу в полицию, а приютил и выставил своим сыном? Я был слишком мал и глуп для таких вопросов.

Теперь моя жизнь существенно изменилась.

За неделю Лена научила меня считать до пяти тысяч, складывать и отнимать, показала, где и какие продукты лежат, рассказала, как вести себя с посетителями, научила пользоваться калькулятором.

– А какое самое большое число? – любопытствовал я.

– Думаю, больше, чем на пять тысяч в нашем кафе заказ не сделают.

– А вообще?

– А вообще – узнаешь потом. Запомни пока это.

Лена даже научила меня дробям – одной второй и одной четвертой. Не знаю, зачем это было нужно, но мне было интересно.

О чем я мечтал в свои четырнадцать лет? Я, обычный мальчишка, который ничего не видел за пределами огромного московского вокзала. Который даже не умел читать, не знал, что Земля круглая.  Точно не о том, чтобы работать в привокзальном кафе официантом.

В ночь перед первой сменой мне приснился тот самый художник, что четыре года назад обещал вызволить меня отсюда. На его тонкие черты лица можно было смотреть вечно. Он был красив, но при этом не терял мужественности, не смазлив. Изысканный разрез глаз, плавные брови, ямочки на щеках и небольшая щетина.

Среди ночи я встал с дивана, нащупал под тумбочкой свой старый альбом для рисования. Да, четыре года назад мне его подарил Дрозд. Его, две кисточки и гуашь. И не подарил, а просто на диван положил. Скорее всего, Дрозд вообще не умеет что-либо дарить. Для этого ведь нужно что-то говорить и еще стараться делать радостный вид. Проще положить и уйти работать.

Размазанные всадники все так же плыли куда-то на своих дождевых червях.

Мерзость какая. Художник из меня точно не выйдет. А ведь было бы неплохо как и раньше слоняться по вокзалу, только теперь не без цели, а рисовать портреты, поезда. Это лучше, чем весь день торчать в кафе.

Перед моей первой сменой Дрозд нашел мою картину с недовсадниками и  зачем-то повесил ее возле входа в кафе.

– Это зачем? – зло спросил я.

– Красиво ведь.

У меня не было ни малейшего сомнения, что он издевается. Хотел проверить мою реакцию, пошутить. Что может быть красивого в расплывчатых всадниках на дождевых червях?

Мой мозг продолжал заниматься анализом и классификацией людей. Теперь для этого у меня был еще один параметр – заказ клиента. «Супергерои» обычно заказывали деликатесы и изыски, «всадники» – что-нибудь обычное и сытное. Женщин я делить перестал. Только на красивых и некрасивых.

– Тарелку пельменей, – заявил типичный представитель команды всадников.

– Есть равиоли, – вежливо ответил я, хотя знал, что такого слова мой первый клиент не знает.

– Неси.

Я обвел картинку с равиолями у себя в меню, заказал блюдо на кухне и ждал его приготовления. В первую неделю Дрозд разрешил мне обслуживать только один столик.

Марина и Лена все так же бегали из кухни к клиентам, попутно улыбаясь мне. У них была особая форма – узкие темные платья с поясом, а я, как всегда, был одет в потрепанные джинсы и кофту.

Десять столов. Посчитал. Похвалил себя. Десять – и все стоят как попало. Не в два, не в три ряда, а так, что приходится каждый стол обходить, чтобы добраться до последнего, что у окна. Так неудобно, но красиво. Хаотично. Это слово я узнал уже потом.

В кафе свет всегда приглушен и играет ненавязчивая музыка. Это для расслабления. Так говорил Дрозд.

Я дождался свою тарелку равиолей, отнес ее клиенту и снова принялся ждать. Закажет еще что-нибудь и счет попросит? Клиент толстый, с блестящим лицом и лысеющей головой. Оставит без чаевых, наверняка. Всадник ведь. Значит, не расточительный и уж тем более не богатый.

– Счет!

Я был прав – чаевых не было. Он отсчитал нужное количество купюр, сунул их мне в руку и кинул пренебрежительный взгляд. Будто бы плюнул в лицо.