Что ты видишь?

Глава 5

Меня разбудил незнакомый резкий запах и шум. Это был не звук тары, а что-то деревянное.

На полу лежал мольберт, возле меня – пачка масляных красок с резким запахом.

– Что это? – не понял я.

– Холсты будут через час, – по-деловому ответил Дрозд и принялся раскладывать мольберт.

Я резко встал, стиснул зубы. Я был зол.

– Издеваешься? Я не умею рисовать. Тот мужик был просто сумасшедшим или пьяным, раз купил это фуфло.

– Фуфло? А это тоже фуфло? – Дрозд показал мою вчерашнюю картину.

– Еще хуже. У тебя проблемы со зрением. – Я показал Дрозду статуэтку. – Посмотри. Сильно похоже? Я даже не смог нормально перерисовать эту статуэтку.

– У тебя получилось лучше.

Я не выдержал, схватил свой рисунок, статуэтку, выбежал на вокзал.

– Похоже? – спросил я у первого встречного мужчины.

– Отлично рисуешь, – улыбнулся незнакомец.

Я спросил у другого, у нескольких женщин, у стариков. Все видели мою картину идеальной. Все восхищались ей. Картиной, нарисованной на альбомном листе засохшими четырехлетними красками.

Только я видел две разных картины: размазню на листке и фигуру молящегося старика.

– Рисуй море, – приказал Дрозд.

– Я его ни разу не видел.

– Тогда рисуй что видишь.

А что я видел? Сурового Дрозда, ветхую каморку, поезда? Что из этого следовало рисовать, а что было достойно быть нарисованным?

Красивый художник всплыл в моем сознании. Не похожий ни на кого, с тонкими чертами лица. Я собрал мольберт, холст, краски и отправился в поисках натуры.

Начать я решил с малого – с горбатой старушки, что просила милостыню возле стены. У нее были выразительные глубокие глаза. Мне казалось, это главное.

Я чувствовал себя настоящим творцом, расположившись со своими художественными штуками посреди вокзала. Вокруг суетятся люди, кто-то опаздывает на поезд, а тут я. Творю. Отпечатываю реальность на холсте.

Старушка меня не замечала, но все время смотрела прямо, так, как нужно было мне. Только потом я понял, что она была слепая.

Рисовать масляными красами было приятно. Мазки скользили по поверхности холста и останавливались там, где я желал. Не плыли. Я старался изо всех сил, каждый новый мазок смешивал краски на палитре, но у меня снова ничего не получалось. Бесформенная клякса с многочисленными мазками и маленькие голубые глаза.

Я злился, бросал кисти, вытирал руки о кофту, снова брался за работу. Это было уродство. Натуральное и беспрецедентное.

Работа закончена. Я выдохнул, собрал кисти, закрыл краски. Обернулся. Передо мной стояла толпа. Они аплодировали минуты две, улыбались, хвалили. Я снова и снова всматривался в свою мазню, переводил взгляд на старушку. И снова я не видел ни одного процента сходства.

– Пятьдесят, – протянул мне руку мужчина.

– Двести, – закричал кто-то из толпы.

– Пятьсот!

– Тысяча!

– Миллион, – послышался знакомый голос.

Толпа затихла. Картину забрал Дрозд.

***

Участь официанта меня миновала. Теперь я стал художником при нашем кафе.

Работал я исключительно вечером, как приказал Дрозд. Я устраивался с мольбертом у стены, чтобы никому не мешать, искал глазами приглянувшегося мне человека и приступал к художеству.

– Темно, – пожаловался я в первый вечер своей новой работы. – Я и так не вижу красоты в своих картинах, а тут еще мрак.

Дрозд принес торшер с лампочкой на двести ватт. Наше кафе перестало быть полумрачным. Я видел людей лучше, их недостатки больше не маскировала темнота. У Марины, оказалось, слишком длинный нос, а по лицу Лены легко можно было угадать, что ей далеко за тридцать.

С каждой новой работой я переступал через себя – я заставлял себя нарисовать лучше. Но ни одна картина не была приятна глазу. Все они представлялись сборищем пятен. Я безупречно различал четвертьтона, светотень, фактуры, ювелирно подходил к каждому штриху. Однако глаза мои не переставали видеть мазню вместо шедевра.

Мое сознание не могло этого вынести – я ревел, кидал кисти, кричал, что все это чушь и ничего не выходит. Но восторженные взгляды и прессинг Дрозда вынуждали меня продолжать художничать.

– Собирайся, – сказал одним ранним утром Дрозд. Он только что выгрузил товар и переоделся в нерабочий костюм.

– Куда?

– В город поедем.

Никогда еще я собирался так быстро и так радостно. Чтобы выйти из вокзала, нужно пройти через коридор с кассами. В конце этого коридора дверь, на которой надпись со знаком «Х». Это я запомнил.

Сперва было метро. Оно мне понравилось не сразу. Оно было почти таким же, как вокзал – шумным, многолюдным и вонючим. Люди в нем, как мухи – либо летят, либо в полудреме. Но они не такие, как на вокзале. На вокзале они неприкаянные, ожидающие, с надеждой в глазах, с планами в головах. А в метро они на своем месте. Знают куда и зачем. Это мне нравилось.

Я вспомнил солнце. Деревья были голые, но снега уже не было. Уличный воздух меня будоражил своей свободой, а примеси газов в нем вызывали приступы рвоты. Здания казались гигантскими, яркими, пугающими своей красотой и вычурностью.

От метро мы шли не долго. До первого поворота. Зашли за стеклянную дверь, где пахло хлоркой.

Вдыхать хлорку я не желал, так же как не желал смотреть на спешащее толпище. Я жаждал новых ощущений от города.

– Юрий? – спросил у входа мужчина в белом халате.

– Да, – ответил за меня Дрозд.

Мы прошли в маленькую комнату. Мне нужно было смотреть в какой-то прибор, наподобие бинокля и фокусироваться на нарисованном воздушном шаре.

– Отлично, – улыбнулся мужчина. – У вас прекрасное зрение. Давайте теперь по таблице. Какую строчку видите?

Я посмотрел на таблицу на противоположной стене. На ней были буквы.

– Все, – ответил я.

– Читайте последнюю.

Я молчал.

Дрозд быстро сообразил:

– Он пять лет учился в Японии. Подзабыл родные буквы.