Что ты видишь?

Глава 6

Тот день изменил мою жизнь.

Я еще не приступил к работе, но уже сидел за мольбертом и рассматривал клиентов.

В половине десятого вечера в кафе зашел длинный мужчина с девушкой. У нее были светлые кудрявые волосы, маленький нос и круглые глаза. Я рисовал ее весь вечер, аккуратно, тщательно выбирал каждый тон, выводил каждую ресничку, обдумывал каждый штрих. Но все тщетно. Я кусал до крови руки, ломал кисти, неслышно ревел. Портрет был омерзительным. Я не мог показать его.

– Гениально, – послышался голос сзади.

Лена заворожено смотрела на исписанный холст.

– Она красивее в сто раз, – возразил я.

– В сто?

– В миллион, – вспомнил я новое число.

Лена забрала холст, понесла его к невольной натурщице. Я летел, ударяясь о хаотичные столы. И кто придумал их ставить в разброс?

– Ваша цена? – спросила Лена мужчину, что сидел с девушкой.

– Нет! – закричал я, подбегая к нужному столику.

– Почему нет? – удивился мужчина. – Прекрасная работа.

– Лучшая, – добавила Лена.

– Это подарок, – тихо сказал я.

Я взглянул на девушку. Нет, ни одна картина мира не могла сравниться с ее красотой. Я смотрел и будто бы пил исходящую из нее нежность и грацию. Я не мог отвести глаз, хоть и понимал, что пора идти, что мой назойливый взгляд наводит ее и ее спутника на дурные мысли. Но я не мог.

– Юля, – протянула она мне свою тонкую ладошку.

– Юра, – ответил я и слегка сжал ее руку.

Мужчина забрал картину, она же не взглянула на нее. Но это было не важно.

В тот вечер я больше не мог рисовать клиентов. Все они казались недостаточно гармоничными для портретов, поэтому я заперся в каморке.

Впервые в жизни ко мне пришла мысль нарисовать что-то свое, не с натуры. Я вспомнил Красную площадь. Тысячи разных оттенков. Высокая башня с часами и звездой, храм с множеством куполов. Я не считал сколько. Нарисовал десять.

Я понял – рисовать без натуры невозможно. Натура всегда существует. Либо снаружи – в мире, либо внутри – в голове. В сознании. Это слово я узнал уже потом.

Рисовал я до утра. Уставший Дрозд не обращал внимание на мой светящийся торшер.

Ближе к семи утра меня прошиб пот. Я взглянул на свою многочасовую работу. Это было восхитительно. Каждая деталь была идеальна. Я мог ошибиться с количеством куполов, с размером башни, с римскими цифрами на циферблате. Но все это не имело значения. Картина была великолепна.

От радости я ревел. Наконец, я вижу! Вижу как все. Вижу свой шедевр. Я, действительно, художник. И мои картины – действительно, гениальны.

Дрозд вернулся после утренней погрузки. Я не мог вымолвить ни слова, давился слезами, показал ему картину.

– Плачешь? – Дрозд взглянул на изрисованный холст. – Ну ничего. Ты просто устал.

– Я вижу, – выдавил я.

– Что видишь?

– Картину, а не мазню. Наконец, я это вижу.

– Это? – Дрозд взял холст в руки. – Здесь картину? Брат, это кровавое месиво какое-то. Зря краску потратил. Да еще вчера портрет подарил без моего ведома. Нельзя так.

– Что?! Это Красная площадь! Вот башня, вот – храм.

– Здесь нет башни, нет храма. Это просто разноцветные мазки. Любой здравомыслящий человек тебе об этом скажет.

Я спросил у Лены и Марины. У прохожих на вокзале. Крутили пальцем у виска, кто-то сторонился, кто-то молчал. Никто не видел на холсте Красную площадь. Никто не видел башню. Даже подобие здания никто не видел.

***

В следующую неделю я отказался работать. Рисовал один в каморке по памяти – поезда, прохожих, кафе. Главное – не с натуры извне. Я брал образы из головы, из сознания, и переносил их на бумагу.

– Никогда не поверю, что в этом хаосе ты что-то можешь разглядеть, – заявил Дрозд, располагаясь на диване после работы.

– Что такое «хаос»?

– Когда все не по порядку, – он достал из тумбочки карандаши и выложил их на диван в ряд. – Вот сейчас они упорядочены. А сейчас – нет, – он беспорядочно разбросал карандаши. – Значит, хаос.

– А! – понял я. – Это как столы в кафе.

– Точно.

– Тогда поставь их в два ряда, – предложил я, – раз хаос – это плохо.

– Не плохо. Просто, когда его сильно много, то ничего не разберешь.

Дрозд стал сильно разговорчив после выявления моего таланта. Наверное, он все-таки решил чему-то меня учить, раз я оказался способен не только подавать клиентам тарелки с равиолями.

– Хаос я вижу в своих картинах с натуры.

– Так. А людей-то как видишь? Уродливые они у тебя?

– Разные. Вот вчера девушка красивая была.

– Не видел, не знаю. – Дрозд встал с дивана, подошел ко мне, чтобы посмотреть на мою очередную картину.

– Поезд?

– Нет. Это художник, которого я встретил четыре года назад. Он красивый. Ни на кого не похож.

– Ты рисуешь так, как видишь. Получается, художник твоими глазами выглядит как сборище мазков?

– Сейчас я рисую по памяти. И это идеальный портрет.

– Да…, – протянул Дрозд. – С глазами у тебя порядок, а вот с головой…, – он слегка ударил меня по затылку.

В секунду каморку залил ослепительно белый свет. Я упал со стула. Диван, стены и край рабочего черного плаща Дрозда, что оказался у меня перед носом окрасились в белый. На миг мне показалось, что пахнет хлоркой и спиртом.

Реальность возвратилась сразу же.

– Все белое стало, – сказал я.

– Перетрудился. Уже сознание терять начал, – объяснил Дрозд. – Спасть иди. Завтра будут гости.

Каморка снова стала грязной и полутемной.

Если я вижу людей и вещи иначе, почему мои картины всем нравятся? Я не знал. Но я знал, почему мне не нравятся мои картины с натуры. Потому что они не были похожи на то, что я видел.

Дрозд заблуждался – мне не нужно было проверять зрение. Это нужно делать со всеми, кто видит в моих картинах с натуры красоту. Натуру я видел четко, идеально, перерисовывал тщательно, подбирая каждый полутон. Но ни разу я не мог изобразить человека в точности таким, как его видел я. И дело не в том, что я не различал цвета, потому что для меня существовало миллионы цветов.