Что ты видишь?

Глава 7

Утром Дрозд впервые за наше с ним сожительство сложил диван, перемыл три чашки и вымыл пол.

– Костюм надень, – он указал на черный пакет, что лежал на тумбочке.

Темный пиджак и брюки. Еще галстук. Тоже темный.

– Хоть знаешь, какой это цвет? – Дрозд указал на костюм.

– Темный, – уверенно ответил я. – Но не черный.

Дрозд застелил диван старым покрывалом, которое я никогда не видел, сел и оценивающе посмотрел на меня в костюме.

– А как ты понял, что не черный?

– Черный – это когда нет цвета, – ответил я, пытаясь завязать галстук.

– Садись. – Дрозд вырвал из моих рук галстук и указал на диван.

Он вышел из каморки на минуту, вернулся с зеркалом в мой рост.

Надо сказать, что зеркала я ненавидел. Вернее, я ненавидел свое отражение в них. Толстый нос, впалые глаза, худые щеки совсем не гармонировали между собой.

– Нужно причесать. – Дрозд водил гребнем по моей голове то в одну, то в другую сторону, пытаясь подобрать удачный образ.

Перед зеркалом я сидел с закрытыми глазами.

– Скоро уже?

– А чего глаза закрыл? Не спи.

– Не хочу смотреть. Я урод.

Дрозд положил гребень, поправил мой воротник и расстегнул верхнюю пуговицу на моей рубашке.

– Урод? Да ты красавец! Худоват, правда. Ну, ничего. Скоро от хорошей жизни поправляться начнешь, – он похлопал меня по плечу.

Я отмерил привычные одиннадцать шагов до туалета. Умылся, присмотрелся в зеркало. Урод. Ну, в лучшем случае – просто некрасивый.

На пути в каморку я снова посчитал шаги. Одиннадцать. Это много или мало? Оптимально – не так далеко, чтобы с утра поход в уборную заменял пробежку, и не так близко, чтобы в каморку доносился запах хлорки от утренней уборки туалета.

В каморке уже ждал гость – серьезный мужчина, ровесник Дрозда. Он с ухмылкой рассматривал мои картины, которые я рисовал в последнюю неделю.

– Абстракционист? – спросил он меня.

– Нет-нет! – забеспокоился Дрозд и достал из тумбочки альбомный лист с изображением апостола. – Это Платон Степанович, – представил мне гостя Дрозд.  – А это – Юра.

– Просто Платон, – исправил гость и кинул взгляд на картину с апостолом. – И давно ты это?...

– Рисую? Недели две, – честно ответил я.

– Две недели? И чего можешь?

Я совсем не понимал, к чему этот разговор.

– Присаживайтесь, – услужливо попросил гостя Дрозд. – А ты рисуй, – он всучил мне новые кисти и указал на мольберт.

Платона я рисовал минут десять, не особо стараясь, не всегда подбирая полутона, не разглядывая контур лица и морщин. То, что вышло, я бы даже рисунком не осмелился назвать. Снова детская мазня. Но мне было все равно.

– Вот, – похвастался портретом гостю Дрозд.

– Одна-а-ко, – одобряюще покачал головой Платон.

Он полез в свой портфель, достал десяток изрисованных альбомных листов и разложил их на диване.

– Какая нравится? – спросил меня гость.

Картины были отвратительны, почти такие же, как я рисовал с натуры. У меня даже они были получше.

– Это Ваш ребенок нарисовал? – спросил я.

– Да ты что?! – возмутился Платон. – Это же  да Винчи, Серов, Босх!..

– Я не знаком, – пожал я плечами.

Дрозд засуетился.

– Дело в том, что Юра немного иначе, чем мы с Вами видит картины. Я думал, что только свои, а оказалось, что и чужие тоже. Это картины великих художников, сынок.

Внутри меня что-то оборвалось, обдало кипятком. Я взял картину, на которой было изображено подобие сидящей женщины и пригляделся повнимательнее.

– Хотите сказать, – тихо начал я, – вот так выглядит женщина?

– Это если повезет! – попытался пошутить Платон.

 – То есть так, по-вашему, выглядят люди? – я вопросительно посмотрел на Дрозда.

– Ну, уж точно не так! – заявил Дрозд, указывая на портрет художника, что я рисовал вчера по памяти.

– Так он будет рисовать или мне?..

– Рисуй! – приказал Дрозд.

Я покорно сел за мольберт.

И это картина великого художника? Да даже мои всадники на червях лучше. Через десять минут картина была готова. Сходство я видел, но не понимал смысла копировать бездарщину.

– Это задаток, – Платон протянул Дрозду пачку купюр и забрал картину. – Остальное  – после того, как срисует все девять.

Гость ушел.

– Как это понимать? Я теперь должен перерисовывать эту мазню?

– Это знаменитые картины! Ни один художник не может встать на их уровень, а ты перерисовываешь их за десять минут. Ты станешь невероятно богат, благодаря своей гениальности.

– Да нет у меня гениальности! И рисовать я не умею, неужели ты так и не понял? Когда бы я успел научиться рисовать? Всю жизнь я бегал по вокзалу, искал, чем бы себя развлечь. Да я даже буквы не знаю.

– Это нормально, – пытался убедить меня Дрозд. – Так часто у гениев – элементарных вещей не знают, но в своем деле они мастера.

Мне стало противно. От показушной чистоты в нашей каморке ради гостя, от любезностей Дрозда и от несуразных картин, которые мне нужно было перерисовывать.

Я не хотел быть богатым, жизнь с Дроздом меня устраивала. Но понимал, что рано или поздно, мне нужно будет уйти.

– Половину на краски и холсты, половину – мне, – я указал на денежную пачку в руках Дрозда.

Он согласился. У него просто не было выбора, ведь теперь и я выполнял функцию кормильца.

– А деньги-то тебе зачем? Ты ведь все равно никуда не выходишь.

– Копить буду, – я вспомнил историю художника, которого встретил четыре года назад. Когда мне стукнет восемнадцать, и я уеду от Дрозда.

Теперь я знал, как выглядит мир глазами людей. Насмотревшись на произведения искусства, я даже себя перестал считать уродом. Тогда я еще не мог подобрать слова к описанию цветов на тех картинах. Для таких картин не требовалось подбирать полутона, цвета в них были неестественны, фальшивы, будто бы подобраны наобум.