Что ты видишь?

Глава 8

Утром я надел костюм. В нем я хоть не казался беспризорником.

Дрозд собрал мои картины в какой-то огромный черный чемодан.

В этот раз мы поехали на машине. Тот самый мужчина, что заходил в кафе со своей племянницей, заехал за нами около девяти часов. Кафе в этот день мы закрыли.

Всю дорогу я не отлипал от окна. Высоченные башни и дома, прохожие без баулов и уставшего выражения лица – все это было мне в новинку.

Внезапно машина остановилась, но выходить было еще рано.

– Почему стоим? – спросил я.

– Светофор, – ухмыльнулся водитель. – Красный ведь.

– Красный, – повторили мои губы. Как площадь. Я взглянул на светящийся отсек столба-светофора. Как можно понять, что он красный? Там тысяча цветов.

– Теперь зеленый, – объявил водитель и нажал на педаль.

– Зеленый, – тихо сказал я, хоть и не видел никакого зеленого в последнем отсеке столба. – Проще цифрами: один – стоять, – два – езжать.

Числа – это как краски. Их можно смешивать и от этого получать новые, можно раздробить каждое число на бесконечное множество маленьких, словно размешать тюбик краски на четвертьтона, добавляя белый или черный. Черный – это ноль, белый – бесконечность. Как бесконечный свет солнца и короткая, бессмысленная, но все же необходимая ночь. От единицы до двух – миллион мелких чисел, от красного до оранжевого – множество оттенков. Такое множество, что я не различал ни красного, ни оранжевого.

Каждое число неповторимо, каждая дробь неповторима, как оттенки. Пожалуй, я бы мог соотнести каждый цвет, который я видел, с числом. Тогда я бы смог хоть как-то объяснить людям, как видят мои глаза. В моих картинах – тысячи чисел, в картинах, что приносил Платон – около сотни. А в натуре, с которой я срисовывал, я видел миллионы.

– Сколько вашему? – обратился водитель к Дрозду.

– Четырнадцать, – ответил Дрозд.

– Юле через месяц пятнадцать стукнет. Без матери живет девчонка. Зато не в бедности. А у вашего талант, тоже не пропадет.

Мы остановились у десятиэтажки.

По непонятной причине меня трясло. Я прекрасно знал, что картины понравятся Платону, но все равно нервничал.

Дверь открыла она – светлые волосы, собранные заколкой с блестящими камнями, круглые глаза.

В квартире вкусно пахло едой. Не такой, как на кухне нашего кафе, а обычной домашней едой. Я снова вспомнил домашний уют – ковры на полу, неброские занавески, картины, среди которых и моя.

Дрозд отдал чемодан с картинами Платону, тот сразу же принялся их расставлять на полу.

– Бесподобно, – восхитился Платон и отдал Дрозду девять пачек купюр. Я посчитал.

Мы прошли в зал, сели за накрытый овальный стол и принялись обедать. Юля сидела напротив меня, когда ее глаза встречались с моими, она смущенно улыбалась и быстро отводила взгляд.

– Впереди большая работа, – начал разговор Платон. – Двадцать картин. Ты ведь заинтересован?

– Да, – коротко ответил за меня Дрозд.

Я вообще не имел понятия, зачем я здесь, вести разговор с Платоном мне совсем не хотелось. Думаю, Дрозд знал, что я согласился сюда поехать только ради Юли, поэтому не ждал от меня ответов и решений.

Помимо стола в зале стояло пианино, несколько кресел, большой книжный стеллаж.

– А что там? – спросил я, указывая на закрытую дверь.

– Юлина комната, – ответил Платон. – Хочешь посмотреть? Юля, покажи гостю свою комнату.

– А мы пока побеседуем, – добавил Дрозд.

Щеки Юли стали переливаться разными оттенками, наверное, они горели, как у меня вчера, когда я спрятался за мольбертом. Она опустила глаза, направилась к двери своей комнаты и посмотрела на меня. Я подошел к ней, мы зашли в комнату.

– Тут ничего особенного, – сказала она, захлопнув за собой дверь.

Большая кровать, письменный стол, книжная полка и шкаф.

– А где твоя мама?

– Умерла два года назад. А твоя?

Я не знал, что отвечать. Мог соврать, что уехала куда-то или что живет в Париже. Но врать Юле почему-то не хотелось.

– Не знаю.

– Ты в каком классе учишься?

– Я не учусь.

– Правда? – на ее лице читалось недоумение. – Вот бы мне так.

– Я даже букв не знаю, – сказал я честно. – С четырех лет на вокзале живу с Дроздом. То есть с папой, – соврать все-таки пришлось.

– Зато ты рисуешь хорошо. Здорово, что ты тогда мой портрет дяде подарил, теперь с моим папой работать будешь.

– Я не умею рисовать, – снова сознался я. – Я вижу мир по-другому. Лучше, чем вы.

– Неужели? – она не верила мне.

– Да, лучше, – повторил я. – Я вижу миллионы цветов. Эти люди на картинах, что принес твой отец, совсем не похожи на людей, которых я вижу каждый день. Они…, – я напряг память, – примитивные.

– А я? – она села на кровать и смело посмотрела мне в глаза. Кажется, она знала, что хороша собой, но хотела услышать это от меня.

– Ты красивая, – сказал я полухриплым голосом. Горло пересохло, я вспотел.

– Скучно, наверное, целыми днями писать картины, при этом даже букв не знать. Зато ты гений. Так папа говорит. – Она посмотрела на меня в ожидании ответа, но я не знал, что сказать. – А хочешь, пойдем в воскресенье в парк? У нас встреча с одноклассниками там, ты мог бы тоже пойти.

 – В парк?

– Ну, это место такое, где можно гулять и развлекаться. Аттракционы там есть.

– Было бы здорово.

Мне действительно очень хотелось выбраться куда-нибудь за пределы вокзала, тем более, что деньги у меня были.

– Тогда давай в воскресенье мы с дядей заедем за тобой?

Я не успел ответить, как Дрозд позвал меня. Мы ушли очень быстро, прихватив с собой двадцать картин, которые нужно было перерисовать. Я даже не успел спросить, что такое аттракционы.

***

Воскресенье было через два дня.

– Ты не можешь поехать! – Дрозд впервые в жизни повысил на меня голос.

– У меня есть деньги, могу.