Чтобы ты улыбалась

И вновь палата

Воспоминания затянули. Я никак не мог выбраться из паутины сна, что всё туже стягивала, грозя задушить. Я постоянно ощущал холод воды, страх и пустоту в душе. Потом отрезвляла боль тела, с которым что-то происходило, но выбраться из серого марева я не мог. Когда я устал бороться, меня унесло в звенящую пустоту. Здесь не было образов, полностью отсутствовали мысли. Осталась только лёгкость, будто все мои проблемы разом лопнули как мыльный пузырь. Подумал, что наконец-то смерть сжалилась и забрала в свои чертоги.

Пусто. Иногда меня кто-то звал, но я не хотел выбираться. Да и зачем? Здесь не было боли, одиночества и предательства. Не было даже понимания, что позвоночник сломан. Была только смутная радость, что противная медсестра не сможет мучить болезненными массажами. Лишь иногда, когда мне казалось, что я забыл нечто важное, начинал беспокоиться, но и это состояние быстро проходило.

Сколько прошло времени – не знаю, но в какой-то момент услышал голоса. Тихие, скрипучие и какие-то ядовитые. Представил, что говорили древние ящерицы, и почти рассмеялся. Стало любопытно.

– Слабак! – проскрежетал резкий и сухой голос. – Кроме жалости к собственной персоне, у него ничего за душой! Он даже не пытается бороться!

– Согласна по всем пунктам, – тихо прошелестел низкий, с ленивой, ядовитой усмешкой где-то в глубине, голос. – И что нам делать? Наша ведьмочка тоскует, переживает за такого, представляете? Девять месяцев смотрела на экран, глупая. Ждала.

Я вслушивался, пытаясь понять, о ком они говорят. Какая ведьмочка?

– Его нужно наказать, – отрезала первая с ледяной чёткостью. – Он не достоин нашей девочки. Стержня нет. Одни осколки самолюбия. Он ведь даже ни разу не набрал её номер телефона.

– Ты права, Надежда, – его нужно толкнуть. Жёстко, – и в этом тоне послышалось нечто вроде мрачного удовлетворения. – Чтоб аж искры из глаз. Он не понял урока с Вероникой. Думает, проблема в конкретной стерве. Значит, дадим ему другую. Тихую, нежную, «спасаемую». Посмотрим, куда его заведёт инстинкт белого рыцаря. Если честно, хочется отдать его на съедение гарпиям, а не подкладывать ему очередную конфетку в дешёвом фантике.

Имя Вероники что-то всколыхнуло в память. Раздражение, агрессию. А вот про гарпий немного напугало. Они ведь не обо мне?

– О, смотри-ка, приходит в себя, – неожиданно появился третий голос. Тихий, спокойный, как течение глубокой реки. – Нужно готовить новый виток. Не могу отдать Наташе такого слизня. Пусть учится, раз голова пуста.

– Люба, ты, как всегда, права, – ядовито усмехнулась вторая. И в этом смешке мне почудилось предвкушение от новой, изощрённой пытки. Почему-то подумалось, что со мной в главной роли.

Меня передёрнуло от страха, и я резко открыл глаза.

Палата расплывалась, приборы пищали. Надо мной мгновенно нависли знакомые зелёные огромные глазищи, правда, с тёмными кругами вокруг. Опустил взгляд ниже.

– Тебе никогда не шёл чёрный цвет, – прохрипел я надсадным голосом, от чего Наташка подскочила и бросилась наливать в стакан воду.

– Пей, ты был без сознания очень долго, теперь надо немного смочить связки.

Голосовые связки. Вода. Она здесь. Мысли сбивались в рой, цепляясь за обрывки: поминки… её слова… хлопнувшая дверь… пустота. И её же лицо сейчас над кроватью. Лицо, которое должно быть за много километров. Которое бросило меня. Говорить оказалось сложно, но я просто не мог молчать.

– Долго, это сколько? И что ты тут делаешь? – голос прозвучал резко, почти враждебно. Если она ждала благодарности, то зря.

– Полтора месяца ты был в коме. Мне сказали, что всему виной – падение с моста. Повредил позвоночник, потерял память. После операции наступило временное улучшение, затем рецидив и коматозное состояние. Врачи позвонили мне.

– Почему?

– Как ближайшей родственнице. Ведь ты всегда указывал меня в документах.

– Да, помню. Раньше так и было. Считал тебя сестрой.

Наташка тяжело вздохнула.

– Врач думал, что ты – не жилец, – очень уж обречённо проговорила она, избегая прямого взгляда. – Ты помнишь, что сказал тебе доктор? Плохие новости.

Это было так в её духе. Появиться из ниоткуда, чтобы объявить очередной приговор. Гнев начал подниматься из груди.

– Какие? Не томи, я уже не мужчина? Меня прооперировали, и я стал женщиной, а то я не чувствую себя, – выпалил я, наслаждаясь её смущённой растерянностью. Пусть понервничает.

Она сглотнула, пальцы сжали край стакана так, что побелели костяшки.

– Да, всё правильно, вернее нет, у тебя парализован позвоночник в нижней части. Ходить ты не сможешь, – сказала она и со страхом заглянула мне в лицо, словно ожидая истерики.

Ходить не сможешь.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и нелепые. А потом я вспомнил! ИНВАЛИД. Я – овощ. И она… она сидит здесь и сообщает об этом своим тихим, усталым голосом. Будто читает прогноз погоды.

И этот спокойный тон, эта жалость в её глазах – всё это взорвалось во мне чёрной, едкой лавой.

– Я знаю! – голос сорвался на скрип. – Будут ещё новости или, тебе всё ещё «тревожно»?

Я видел, как она вздрогнула, как её глаза вспыхнули болью. Но мне ведь плевать. Если мне больно, то пусть и ей будет больно.

– Думаю, что и этого более чем достаточно, – вырвалось у неё. Она отвела взгляд к окну, и я заметил, как её плечи напряглись, будто под невидимой тяжестью. – Я… я не для этого приехала. Мне нужно…

– Что? Уехать? – перебил я, насмешливо. – Ну конечно. Ты же мастер по побегам. Бросила тогда, бросишь и сейчас. Видишь – калека. Зачем он тебе? Улетай на своей метле. Мне медсёстры помогут.

Она резко встала, отчего стул грохнулся на пол. В её позе, в кулаках, в том, как дрожала нижняя губа, читалась злость, но не только она. Ещё – крайняя степень изнеможения. Такое чувство, будто она держалась из последних сил, а я только что выбил из-под ног последнюю опору.

– Целый год, – тихо сказала она, глядя куда-то мимо меня. – Целый год я ждала звонка. Но когда мне позвонили из больницы… Я думала… – она резко подняла руку, смахивая непрошеную слезу. – А ты… ты всё тот же. Только теперь ещё и злой. Ладно. Хорошо. На сегодня достаточно.