Чтобы ты улыбалась

Встреча

– Да заткните вы его, – другой, более грубый голос заставил меня замолчать.

– Ответьте мне на вопрос и отпустите, – выдохнул я. Висеть в сером мареве мне не нравилось. Тишина сводила с ума. И когда голоса всё же вернулись – пусть недовольные – я чуть не заорал от радости.

– И что ты хотел спросить? – уточнил третий голос, который мне нравился больше всех. Мягкий и участливый.

– Есть ли у меня хоть один шанс ходить? – не стал юлить я.

– Ишь чего захотел! – возмутилась первая ведьма.

– Я всего лишь хочу понять, – продолжил я, – моё кресло – это наказание за Наташку или моя судьба? Я ведь всё осознал. Кроме Наташки мне никто не нужен, разве что моя дочь.

– Догадался уже, – буркнул первый голос. – И да, это твоё наказание. Нельзя обижать ведьму, тем более так грубо. И я всё ещё считаю, что ты недостоин нашей девочки.

– Я тоже так считаю, – согласился с ней я, но я сделаю всё для того, чтобы Наташка думала иначе. Я никогда её больше не обижу.

– Нашёлся умник. Как бы она тебя не обидела. Тала одна из сильнейших ведьм нашего времени, – хмыкнула другая.

– Так что? Есть у меня шанс встать на ноги? – не отступал я.

– Один, – ответила сердобольная. – Ты сейчас как дерево без корней. Вот когда твои корни прорастут да укоренятся, на ветвях появятся зелёные ростки, там и до цветения недалеко.

– Я им воспользуюсь. Спасибо. Отправляйте меня назад, – улыбнулся я облегчённо.

– А ты не обнаглел? – закашлялась от возмущения самая вредная. – За неуважение к нам ты будешь наказан.

– За что? Я даже сейчас не знаю, с кем разговариваю, – уже осторожнее заговорил я. – Только то, что вы ведьмы.

– Вот именно. Не знаешь, а дерзишь, песни поёшь, что-то требуешь. А должен был понять, что простым смертным провернуть такое не под силу.

– Да, это я сглупил, – хотел почесать затылок, но руки не ощущались.

– Так, всё отменяется, давайте закинем его назад, чтобы он ещё уму-разуму подучился, да о жизни подумал, – вспылила одна из сестёр. За что она так на меня ополчилась?

– Стойте, не надо. Я больше так не буду, – попытался остановить их я, но кто бы меня слушал.

– Нельзя назад. Но вот оставить его здесь мы можем, – неожиданно ответила третья. Послышался усталый вздох, и голоса исчезли.

– Нет, – закричал я, и снова остался один.

Кричать и петь песни больше не хотелось. Стал размышлять. И чем больше думал, тем больше не понимал, что я сделал не так. Да, немного надавил, но в принципе ничего особенного.

Измученный от собственной беспомощности, начал злиться.

– Всё, уважаемые, я дико извиняюсь. Даже не знаю, что вам пообещать, чтобы вы отпустили меня. Наташка ждёт меня уже слишком давно, а благодаря вам я забыл о самой главной ночи в своей жизни на долгие три года. А теперь, когда вспомнил и узнал, что у меня есть дочь, никого важнее в моей жизни нет и не будет, – почти прорычал я, стискивая зубы. – Только нужен ли ей калека, – уже тише добавил я.

Как только это произнёс, голова закружилась, и я провалился в видение: уютный дом с открытой верандой, большой ухоженный сад. Ко мне навстречу бежит белокурая девочка и с криком «папа» бросается на шею. Я стою на своих ногах и подхватываю её на руки. А следом ко мне по дорожке подходит Наташка. Она легко чмокает меня в губы, и я расплываюсь счастливым блинчиком.

Картина так живо встала перед глазами, что я чуть не задохнулся от восторга. Потряс головой, отгоняя пелену, и открыл глаза, смотря прямо в ошалелое от беспокойства лицо Тимы.

– Очнись! – названый братец лупил меня по щекам, пытаясь привести в себя.

– Хватит, – выдохнул я, перехватывая руку, – в следующий раз просто подожди, пока я очнусь.

– Ты меня напугал, – Тима с облегчением выдохнул и растёр ладонями лицо.

– Поэтому ты решил меня добить? – усмехнулся я, приходя в себя. – Перед глазами стоял образ счастливой семьи. Теперь отступать я не намерен. – Ладно, даю нам два дня на сборы, и мы выезжаем. Надо забронировать дом в посёлке с таким вкусным названием.

– Хорошо, – Тима выдохнул, пряча улыбку. – Я рад, что с тобой всё в порядке.

Я кивнул, но мысли уже были далеко.

Наташка. Та, которую я знал с первого класса, и ту, кого я не знал совсем. Как к ней подойти? Не с порога же признаваться: «Я люблю тебя и понял, что у нас есть дочь». Она ведь пошлёт. И будет права.

Значит, нужно иначе. Сначала – увидеть. Понять, кто она теперь. А уж потом что-то решать.

И ни в коем случае не как пациент. Только как мужчина.

Меня охватила предвкушающая лихорадка: вещи валились из рук, колёса поворачивали не туда. За эти два дня я наставил себе синяков больше, чем за всю жизнь.

Много брать не стали: лишь одежду, хотя с кроватью расставаться не хотелось. Очень уж она удобная, но что не сделаешь ради семьи. По-другому я Наташку и её дочь не воспринимал.

Утром того самого дня мы наняли специальное такси — с удобными сиденьями и возможностью перевезти коляску.

За стеклом мелькали города, поля, чужие жизни. А я думал о ней. Не о том, как я буду выглядеть в её глазах сейчас. Не о том, что она увидит инвалида. Я думал о том, что я сказал тогда. О тех словах, которые мне причиняли боль, что уж говорить о ней. Их нельзя отмотать обратно, как нельзя разгладить смятую бумагу. Но можно прийти и положить себя на стол – вот так, целиком, со всеми шрамами, синяками и этой проклятой коляской.

Я ехал не за жалостью. Жалость унижает. Я ехал за правом смотреть ей в глаза. Чтобы она увидела не пациента, не сломанную вещь, требующую ремонта. Чтобы она увидела мужчину, который ошибся, который упал, который избил себя об углы собственной беспомощности, но нашёл в себе силы развернуть колёса и поехать туда, где его ждут. Или не ждут.

Город оказался совсем маленький, больше похожий на посёлок, но съёмное жильё и здесь нашлось довольно быстро. Всё-таки курортная зона.

Соваться в дом к Наташке мы не стали. Из фото, присланных мне детективом, я понял, что она посещает кафе. Вот там я и решил ждать её. Три дня мы либо прогуливались возле, либо чаёвничали внутри. Лишь на четвёртый день я увидел знакомую макушку и услышал звонкий смех. Сердце забилось как сумасшедшее. Во рту пересохло, хоть я пил уже третью чашку чая.