Чудачка

продолжение от 27-02-2020

 Надя смотрела на возмущавшегося юриста и теперь видела яснее ясного: Двадцать и Одна выбрали Дарсена Виндера не зря. Вопреки всем циничным словам и ворчанию, вопреки пристрастию к выпивке и озлоблению от потери родных, законник на самом деле глубоко, на уровне безусловного императива,  чтил Силы и высшие законы. Он готов был порвать каждого, идущего против таковых с помощью ли легальных инструментов или, коль не получится такими методами, вообще всем, что под руку подвернется!

Обсуждение деталей представления заняло немало времени. Незаметно за окном сгустились сумерки. Возможно, совещание продлилось бы дольше, но Дарсен заметил, как украдкой сцеживает зевок в ладошку Надя. Мама никогда принудительно дочь в постель не отправляла, а сегодня и вовсе где-то гуляла по улочкам города с Дмитрием. Потому режимом дня девушки пришлось озадачиться юристу.

- Ты чего? Устала?

- У нас вечер, я скоро спать пойду, - честно ответила Надя.

- Тогда до завтра! Всё, - резко свернул режиссерские прения Дарсен и попросил Силы: - Давай, о Великие, на сегодня закончим, чтоб ваша драгоценная девочка завтра с лестницы вниз не полетела с сонных-то глаз. Иди в постель, куколка!

Испуганные зловещей перспективой травмы посвященной Двадцать и Одна резко свернули экран трансляции и исчезли вместе с ощущением всякого присутствия. Осталась лишь тонкая нить на периферии восприятия, чтобы уж совсем не выпускать девушку из вида. Надя никому даже спокойно ночи пожелать не успела. Или в мире Дарсена не были приняты такие пожелания, а Силы так и вовсе не нуждались во сне и отдыхе?

Свернувшись уютным клубочком под пуховым одеялом, Надя закрыла глаза и быстро заснула. Сквозь сон она еще отследила, как пришла домой мама вместе с Дмитрием. Как они тихо, стараясь не потревожить сон девушки, прокрались на кухню, а затем и в спальню. Их зелено-желтые переливы, пахнущие свежей травой и весенними цветами, окончательно успокоили спящую, позволяя погрузиться в глубины сновидений.

И в них Надежда неожиданно для себя увидела настоящее мистическое кино. Ей был явлен прежде светлый храм, высокие колонны которого, стены со стрельчатыми арками проходов и окон, украшенных искусной резьбой, казалось, парили некогда над землей. Ныне же их пригибала к земле сгущающаяся, душная и какая-то не черная, но грязно-серая мга. Туман, не туман, смог не смог… И в этом душном мареве гудела, волновалась, шумела единым организмом или потревоженным ульем растерянная, злая, испуганная толпа. Она полыхала алыми зарницами гнева, багряным раздражением и черно-серо-лиловым прогорклым страхом.

Усугубляя настрой, переводя его за черту религиозного ужасания в чистый ужас, случилось следующее. Перед закрытыми для доступа дверями в воздухе меж широких проемов, колеблющемся точно в мареве знойного дня, возникли полыхающие ядовито-оранжевым буквы. Они складывались в слова и строки:

«Смерти невинных – кровавые двери во тьму! Чаша терпения переполнена! Храм осквернен! Нам места здесь более нет!»

Все написанное было продублировано трубным гласом с хмурых, будто собирающихся разразиться бурей столетия, небес. Когда воззвание Сил Двадцати и Одной отзвучало, воцарилось оглушающее молчание, еще более удивительное из-за того, сколько народу собралось у стен храма.

Да, многозвучный, слитый в единое глас Сил отгрохотал и смолк, а надпись как полыхала в проеме врат, так и осталась. Более того, она чудесным образом размножилась, занимая и стены оскверненного храма. Чтобы каждый, с какой бы стороны он ни вышел на площадь, смог узреть письмена и содрогнуться.

Толпа продолжала безмолвствовать, онемевшая, безгласная, недоуменная, но уже почти готовая взорваться новой чередой нарастающих звуков, когда шум – неприятное шарканье, скрежет, душераздирающие стоны, исполненные смертной мýки, раздались изнутри оскверненного храма. Что-то или кто-то ужасное приближался к дверям.

Живая масса дрогнула и подалась назад слаженно и синхронно, как один испуганный человек. Сквозь дрожащее марево, полыхающее огненными словесами, явились они: два призрака печально-гневных прекрасных дев в окровавлено-белых одеяниях, плывущих над мостовой и просвечивающих призрачным светом. А следом, куда медленнее, возникла их подруга, чью плоть уже тронул след разложения, а кипенно-белый цвет платья потускнел и замарался бурыми потеками крови.

- Виновен! Виновен!  - простонали две призрачные девы, простирая руки к толпе.

- Виновен! – хрипло каркнула мертвая, шаркая вперед и тоже вскинула руку. Одну, сжатую в кулак. Лишь указательный палец был вытянут вперед и точно указывал на того, от кого приливом отшатнулась толпа.

- На тебе наши смерти! Зачем?! – провыла в унисон ужасная троица, подступая к тому, кто был бы и рад сбежать, да ноги не могли сделать с места даже шага, словно намертво прилипли к мостовой.

Подошвами ног к плитам храмовой площади накрепко пристал молодой мужчина в фиолетовом плаще с одухотворенным, а ныне искаженным напряжением и ужасом лицом. Судя по острым кончикам ушей, не совсем человек. Он пытался вытащить ноги из сапог, чтоб скрыться, но не тут-то было. Похоже, изнутри ноги его тоже прилепили к месту.

- За что? – снова завыли призраки, закашляла прекрасная мертвячка.

- Я не хотел ваших смертей! Все должно было быть не так! Иначе! – выкрикнул парализованный ужасом и магией виновник, бешено вращая глазами. – Они должны были остановить! Позвать! Понять!