Чудеса случаются

Глава 2. Дорога сквозь снежную пелену

Дорогу к дому бабушки он знал даже с закрытыми глазами: три километра по извилистой таёжной тропе, петляющей меж вековых кедров. Фонарик выхватывал из темноты едва заметные следы зайцев, витиеватые узоры на коре деревьев и скользящие синие тени, будто крадущиеся за ним. Гриша замедлил шаг, услышав странный звук, похожий на звон хрусталя, но такой нежный, что его можно было принять за ветер в ветвях. Но ветра не было.
— Кто здесь? — окликнул он, внезапно ощутив, как сердце учащённо забилось. Научный ум тут же предложил рациональные объяснения: скрип льда, игра слуха… Но когда он повернулся, свет фонаря выхватил из темноты изящный женский силуэт.
Девушка стояла в полуметре от него, будто возникла из воздуха. Её платье, сотканное из чего-то лунного и зыбкого, не шевелилось. Девушка спокойно разглядывала его, хотя мороз должен был пронизывать ее насквозь. Волосы цвета воронова крыла рассыпались по плечам, усыпанные серебристыми искорками инея, а глаза… Гриша никогда не видел таких глаз. Они светились мягким серебром, как северное сияние, затягивая в глубину, где кружились снежные вихри.
— Ты вырос, — её тихий голос прозвучал как шелест страниц древней книги. — Лес ждёт.
Он хотел спросить «кого» и «почему», но во рту так пересохло, что язык прилип к нёбу и отказывался повиноваться. Девушка подняла руку, и между её пальцами вспыхнул свет, как сгусток морозного сияния. От неожиданности Гриша отшатнулся, споткнулся о какой-то корень и упал в сугроб. Когда он поднял голову, её уже не было. Лишь в ладони, которой он опёрся о снег, мерцал крошечный кристалл, похожий на замёрзшую слезу.
— Галлюцинация от усталости, — пробормотал он, но пальцы сжали кристалл так крепко, что тот впился в кожу. Боль была реальной.
Гриша потер глаза и потряс головой, словно хотел избавиться от наваждения. Необъяснимое происшествие казалось ему именно наваждением, что затмило его сознание. Он рывком поднялся и вернулся к реальности, продолжив свой путь.
Гриша добрался до пологого склона, с которого ему представилась красивая панорама. Между отрогами невысоких гор спряталась деревенька Серебряный Ключ, приветливо мигая огоньками окошек деревянных изб. Воздух здесь был настолько чист, что, казалось, пронизывал легкие серебряными нитями, а тишина была густой и плотной, как декабрьский снег.
Бабушка ждала на крыльце, завернувшись в платок с вышитыми оленями. Её морщинистое лицо озарилось счастливой улыбкой, но глаза, мудрые и проницательные, сразу заметили кристалл в его руке.
— Встретил Лесную Дочь, — не спросила, а констатировала она, кивнув. — Видать, ей нужна помощь. Не зря звёзды тебя сюда привели.

Умиротворенная тишина в избе прерывалась лишь уютным треском поленьев в печи, пахло любимыми Гришей бабушкиными пирогами и сушёным чабрецом. Он огляделся, не сдержав радостного волнения. Всё здесь было также, как в детстве: знакомый уют домашнего очага с его незамысловатым, но самодостаточным бытом, домотканые половики, лоскутные одеяла, обеденный стол, любовно накрытый белой, вышитой по углам скатертью. Поддерживали уют и домашние обереги, развешенные каждый в своем месте.
Бабушка молча взяла кристалл, привязала к нему шнурок и надела Грише на шею.
— Это твой талисман, — настояла бабушка, гася протест правнука.
Гриша внимательно и задумчиво разглядывал кристалл. Он не верил в сказки, он глубоко верил в науку и научный метод. Но ему почудилось как за окном, в чёрной чащобе, кто-то засмеялся очень звонко, как весенний ручей, пробивающий лёд.
Бабушка радостно хлопотала. Гриша чувствовал, как бабушкины васильковые глаза буравят его со стороны русской печи. Она молчала, а это всегда означало, что ее вопросы уже созрели, как снежные шапки на ветвях, и вот-вот рухнут.
— Ну что, внучек, — наконец начала она, добавляя на стол с обильным угощением еще и глиняный чайник с иван-чаем и любимый им брусничный пирог, — рассказывай, как там в твоём… университете. Выступал, говоришь, перед умными людьми?
Гриша оживился, забыв про пирог. Его глаза вспыхнули внутренним светом, и он с вдохновением начал:
— Да! На конференции в Питере! Представлял модель квантовых колебаний в наносистемах. Я использовал метод, который позволяет определять состояния системы, соответствующие конфигурационному интегралу, путём генерации новых конфигураций случайным образом. Меня полтора часа внимательно слушали, вопросы задавали … — Он недоуменно замолчал, с удивлением заметив, как бабушка хитро прищурилась.
— А девчонки умные тебя слушали? — спросила она невинно, наливая чай.
Гриша от неожиданности поперхнулся, захлебнулся чаем и закашлялся. Занятый учебой и работой в научной лаборатории, он мало общался с девушками, просто даже не знал, как себя вести с ними и о чем говорить.
— Баб, при чём тут… Я же научный доклад читал, а не в кафе…
— Ага, — протянула она, — значит, опять всё в книжки упрятал. Глаза-то опускаешь, когда мимо девушки идут, а?
Гриша покраснел, будто раскалённая плита.
— Я… Э... Ну... — ему было стыдно признаться, но он решился. — Да, баб... С этим сложно. Я даже по учебникам психологии изучал. «Этапы эффективной коммуникации», «Невербальные сигналы». Даже таблицу составил: три темы для разговора, пять комплиментов, формула…
— Формула? — Бабушка тихо фыркнула, словно он сморозил какую-то глупость. — Ты её, чай, в интегралах вывел?
Он вздохнул, будто смирившись с неизбежностью, напрягся и приготовился к неприятному разговору.
— Не работает. На последнем свидании… — Гриша замялся, вспомнив, как цитировал теорию относительности девушке в кафе, пока она рассматривала узоры на салфетке. — Она сказала, что я говорю, как робот.
Бабушка рассмеялась так мягко и легко, что от ее смеха у Гриши потеплело на душе, взгляд его смягчился, черты лица стали спокойнее.
— А ты и есть робот, Гришаня. Головой живёшь, а сердце в морозильнике держишь. — Она ткнула пальцем в его грудь. — Вот Лесная-то Дочь тебя не формулами испытывала.
Гриша заёрзал на лавке.
— Это была галлюцинация! Переутомление, эффект сенсорной депривации в тайге…
— Галлюцинация... — многозначительно протянула голосом бабушка. Ты думаешь, твои кванты только и существуют? Тайга старше всех твоих наук. — Она подмигнула, играя словом. — Она… резонанс ищет.
Он нахмурился, снял и протёр очки, снова водрузил их на место.
— Резонанс?
— Ну да, — она обвела рукой избу, будто заключая в круг и его, и тени за окном. — Ты с миром как с прибором: всё по схемам, а душа — она же волна. Ей нужна… симпатия.
Гриша невольно закатил глаза и вздохнул:
— Симпатия в физике — это…
— Не в твоей физике, — бабушка встала, и вдруг стала выше, словно слилась с тенями на стене. — Завтра ночь волшебная. Мороз рисует двери между мирами. — Она коснулась кристалла на его шее, и тот вспыхнул голубым всего лишь на миг, но Гриша отпрянул.
— Баб… что это было?!
— Желание, — прошептала она, возвращаясь к печи. — Кристалл не для экспериментов. Он — зеркало. Покажет то, чего ты боишься искать.
— Я ничего не боюсь! — Нерешительно попытался возразить Гриша.
— Врёшь, — она резко повернулась, и в её глазах отразилось пламя. — Боишься, что формулы не сработают. Что придётся слушать не головой, а вот тут. — Ладонь шлёпнула его по груди.
Гриша хотел спорить, но кристалл жёг кожу, будто второе сердце.
— И что мне делать? — выдохнул он, всё-таки не желая сдаваться так быстро.
Бабушка загадочно улыбнулась, как хранительница древнего секрета.
— Встретиться с ней. У старой лиственницы. Только не учебники бери… — Она подмигнула. — Возьми вот это.
В его ладонь легла сморщенная кедровая шишка.
— Оберег? — скептически усмехнулся он.
— Приманка, — поправила бабушка, выразительно посмотрев на него. — Белки шишки любят. А где белки, там и Лесные Дочери шныряют…
За окном завыл ветер, и Гриша поклялся бы, что сквозь шум услышал тот самый смех, хрустальный и насмешливый.
— Она придёт, — уверенно сказала бабушка, гася свечу. — Только помни: в сказках формулы не пишут. Их проживают.
Гриша долго не спал, глядя в потолок. В голове спорили уравнения и серебряные глаза. А кристалл пульсировал в такт его сердцу, будто отсчитывал время до встречи, где законы физики молчат, а говорят только звёзды. И когда уснул, под вой ветра за окном ему приснились серебряные глаза и голос, шепчущий: «Ищи меня у старой лиственницы. До рассвета…»