Чудеса случаются

Глава 5. Лесная Дочь

Лесная Дочь плакала перед ледяной стеной, за которой мерцал неподвижный силуэт её матери Ясени, опутанный цепями из мерцающих кристаллов.
Совет Старейшин наказал ее за то, что она променяла вечность на миг с жалким смертным. Она полюбила... Но по мнению Старейшин недостойного: человека... Который или умрёт, или предаст.

Обрывки воспоминаний теснились в её сознании.

— Сердца людей — болото, — не стоит искать там чистоты, и они приносят в тайгу лишь огонь и пепел, — их обвинительный вердикт был категоричный.
Лесная дочь не могла смириться с потерей матери. Человеческая кровь полукровки заставляла сжиматься ее сердце от тоски одиночества и искать пути спасения.

— Почему вы не говорите мне, как её освободить? — в отчаянии вновь и вновь обращалась она к Совету Старейшин.
— Потому что ты используешь это знание, чтобы погубить себя, — ответ был неизменным. — Твоя мать выбрала путь боли. Не повторяй её ошибок.

Но она не могла принять то, что она, как дитя любви, была ошибкой. А еще она помнила слова матери: "Любовь — как первый снег, дочь. Он тает, но оставляет след в земле… И даже если тебя закуют в лёд, помни: тот, кто любит по-настоящему, растопит его своим дыханием".

Годы тянулись долгой, мертвенной петлей. Лесная дочь знала лишь из устных преданий духов тайги, что без помощи смертного она бессильна, что для освобождения матери необходим смертный. Но не просто человек, а с чистым сердцем. Тот, кто чтит негласные Законы Тайги как свои собственные, в чьей душе не таится ни корысти, ни черной зависти. Только такой, по преданию, способен был приблизиться к ледяному склепу, не будучи сраженным его стужей или чарами Совета.

Годы разочарований заставили её сомневаться, что такой человек вообще существует. Её вера таяла, как весенний наст под солнцем. Слишком много чужаков ступало на щедрые таежные тропы за эти годы. Она видела их глаза – алчные, расчетливые. Слышала грохот топоров, валивших вековые кедры-исполины, словно былинки. Чуяла запах страха и крови, когда браконьеры опустошали реки и леса, беря не по нужде, а с варварской жадностью. Они приходили, привлеченные слухами о ней, о дочери духов. И когда она, отчаявшись, являлась им в надежде... в их взглядах вспыхивал не свет чистоты, а хищный отсвет обладания. Они клялись в вечной преданности, но слова их были пусты, как высохшие стручки. Им грезилось золото, спрятанное в недрах, или сама ее магия, как диковинный трофей, который можно схватить и покорить. Их прикосновения были грубыми, требовательными, оскверняющими тишину леса. Разочарование становилось ее тенью, сомнение стало постоянным спутником. Существует ли вообще такой человек? Или это лишь жестокая сказка, продлевающая ее муки?

И все же... Каждый раз, когда на стыке года трепетала тонкая завеса между миром людей и царством духов Леса, в ее израненной душе, вопреки всему, вспыхивал хрупкий огонек. Надежда. Безумная, упрямая, живучая. Может быть, в этот Новый год... Может быть, наконец... Он придет. Тот единственный. С чистым сердцем.

И вот – Гриша...

Не искатель сокровищ, не охотник за чудесами. Юноша с глазами, полными живого, ненасытного любопытства к миру. В его кипучей энергии, в его студенческой жажде понять как все устроено, она разглядела иное. Не жадный блеск, а внутренний свет. Ясный, как горный ручей. Он был молод, его разум, закаленный наукой, сопротивлялся туманным легендам, требовал доказательств, осязаемых формул. Но в этом рациональном мире жила и редкая восприимчивость. Он умел слушать тишину между словами, чувствовать настроение леса, понимать язык птиц не как суеверие, а как часть великой симфонии жизни, которую бабушка научила его слышать сердцем. Он был тоньше. Способен заглянуть за плотную завесу материального, туда, где правят иные законы – законы души и духа.
И все же... Даже видя этот свет, ощущая его чистоту, Лесная Дочь не смела верить и дрожала от сомнений. Слишком горьким был опыт. Слишком высоки ставки. Сердце ее, закованное годами разочарований, дрожало от леденящего сомнения. Неужели... на этот раз... это Он? Или лишь еще одна иллюзия, которую разобьет ледяное дыхание темницы?
— Он не похож на других, — размышляла она, вспоминая, как дрожала рука Гриши в её ладони. — А когда он сказал «да», в его душе вспыхнул свет, чистый, как первый снег. Возможно... это и есть ключ. Возможно… Гриша… не такой... Он не боится незнания. Ищет ответы, даже если они невозможны... Может… именно это и есть чистота? Не вера в сказки, а смелость задавать вопросы? И он… боится. Но не меня. Себя. Когда я спросила о жертве, он не заикнулся о богатстве. Смотрел, как птенец, выпавший из гнезда. А его бабушка верит легендам…Может, и он…
Наконец, она прошептала в неподвижный силуэт матери:
— Мама, я, кажется, нашла того, кто не боится льда. Он боится только… не успеть... Мама, — взмолилась она, — ты верила в отца. Дай мне силы поверить в него, — попросила она.