Чудо для чудовища

1

Солнце. Это было первое, что я ощущала когда открывала глаза, и последнее, о чём могла думать. Оно висело в мареве раскалённого воздуха, безжалостное и ослепительное, вдавливая меня в пыльные половицы деревянного настила. Я сидела, поджав колени, в тесной деревянной клетке, и моё единственное желание заключалось в том, чтобы исчезнуть, раствориться в этом липком, знойном мареве, перестать существовать. Всё моё тело ныло однообразной, притуплённой болью. Пот заливал глаза, смешиваясь с пылью и превращаясь в грязные, солёные ручьи. Губы потрескались до крови, язык прилип к нёбу. Я последний раз мылась неделю назад, когда внезапно пошёл дождь, и струи воды хлестали сквозь прутья клетки, смывая на короткий миг слои грязи и пота. Теперь же пыль и мелкая древесная труха въелись в кожу, покрывая её сероватой коркой, сквозь которую проступали синяки и ссадины.

Я не шевелилась. Движение требовало усилий, а сил не было вовсе. Голод сводил желудок тугим, болезненным узлом, но жажда была хуже — она выедала сознание, заставляя мир плыть и мерцать на грани обморока. Я была сломлена. Окончательно и бесповоротно. Всё, что осталось от меня, — это тихий, едва теплящийся уголёк где-то глубоко внутри, прикрытый пеплом стыда, отчаяния и полнейшей безнадёжности.

Мысли текли лениво и обрывочно, цепляясь за прошлое, которое казалось теперь невероятно далёким, словно жизнь другого человека. А оно так и было. Чья-то чужая жизнь.

— Как же я здесь оказалась? — прошептало моё сознание, и картинка поплыла, изменилась.

Я увидела себя. Не эту забитую тварь в клетке, а другую. Современную квартиру, уютный диван, запах кофе из кружки с надписью «Не буди во мне зверя». А потом — искажённое яростью лицо Макса. Его перекошенные губы, крик, запах алкоголя. Его рука, занесённая для удара. Острый, животный страх, толкнувший меня к двери. Головокружение. Неудачный шаг. Пустота под ногами. Удар. Короткий, оглушительный и всё завершающий. Тишина. И больше ничего.

Я умерла. Понимание этого не вызывало ни страха, ни печали — лишь странное, леденящее спокойствие.

А потом — новое пробуждение. Но не в теле, которое я знала. Всё было чужим: тонкие, почти детские запястья, длинные спутанные пряди чёрных волос, лёгкость и хрупкость всего существа. Я открыла глаза и увидела низкие, закопчённые потолки, запах гари и немытого тела. И над собой — лицо. Женское, некрасивое, испещрённое глубокими морщинами и залитое гримасой чистого, неприкрытого ужаса. В её руке, жилистой и сильной, зажата тяжёлая деревянная скалка. И она была в крови. Моей крови. По моей новой голове, по виску, струилось что-то тёплое и липкое, заливая ухо и шею.

— Ведьма! — проскрежетала она, и её голос сорвался на визгливый, истеричный вопль. — Чудовище! Вернись обратно в ад! Я видела, как ты вселилась в неё!

Она не дала мне ни слова сказать, ни понять, что происходит. Её крики собрали соседей, таких же испуганных и озлобленных. Меня, окровавленную, полубессознательном состояни, выволокли из лачуги.

Так началась дорога сюда. Как я в последствии узнала, на невольничий рынок.

Первые дни в клетке я ещё пыталась сопротивляться. Кричала, что они не имеют права, что это ошибка, пыталась объяснить, что я не та, за кого меня принимают. В ответ получала лишь пинки, тычки и однажды — удар плетью по спине. Острая, жгучая боль враз вправила мне мозги. Здесь не было места правам человека. Здесь были товар и цена. А непокорный товар либо ломают, либо выбрасывают за ненадобностью. Я выбрала молчание. Затаилась. Схоронила свою прежнюю суть так глубоко, как только могла, и смотрела на мир глазами загнанного, затравленного зверька.

Покупатели приходили и уходили. Одни смотрели с похотливым любопытством, другие с холодной деловитостью. До меня дотрагивались сквозь прутья, заставляли встать, повернуться, открыть рот, чтобы оценить зубы.

— Слишком тощая, — бросали чаще всего. — Кости да кожа. Болезненная. Долго не проживёт. Хлопот с ней будет больше, чем проку.

И я была с ними согласна. Я и сама не хотела, чтобы меня покупали. Неизвестность пугала куда больше, чем эта клетка под палящим солнцем. Здесь, по крайней мере, я знала, чего ожидать: жажда, голод, унижение. А что ждало меня там, за пределами этого рынка, в руках какого-нибудь жестокого хозяина? Мысли об этом заставляли сжиматься моё и без того сжавшееся в комок сердце.

Я уже почти смирилась с тем, что просто усну однажды и не проснусь, что моё истощённое тело не выдержит ещё одного такого дня. Сознание уплывало, границы реальности размывались. Я уже почти не чувствовала жары, не слышала гомона толпы и торгашей. Всё это превратилось в сплошной, монотонный гул, фон для моего медленного угасания.

И вдруг этот гул смолк. Вернее, его перекрыл новый звук. Низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой и непередаваемым металлическим тембром, от которого по коже побежали мурашки. Он прозвучал прямо надо мной, тихо, но так весомо, что, казалось, заглушил всё на рынке.

— Беру эту.

Я медленно, преодолевая свинцовую тяжесть в шее, подняла голову. Сначала я различила лишь тёмный, массивный силуэт, заслонивший собой ослепительный диск. Он был огромен. Широкие плечи, высокая статная фигура, скрытая под длинным, тёмного цвета плащом. Лица не было видно — его скрывала тень глубокого капюшона. Я видела только резкую линию скул и твёрдый, решительный подбородок. От него веяло такой леденящей, абсолютной мощью и холодом, что мне стало физически страшно.

Продавец, до этого момента апатично жевавший что-то, встрепенулся и, подобострастно изогнувшись, залепетал:

— О, мой господин, ваш выбор, конечно, лестен для моего скромного заведения, но... позвольте предложить вам что-то получше? Эта — хрупкая, слабая, работница из неё никакая. Совсем недавно болела, ещё и в голову была ранена, не всё, понимаете ли, дома... У меня есть девицы покрепче, посвежее, могу показать...

— Она, — незнакомец не повысил голос, но в нём появилась сталь, не терпящая возражений. — Цена?