Чудо для заклинательницы

Глава 1. Ромашки в Радонеже

Со своим предназначением я столкнулась, когда мне едва исполнилось двенадцать лет. Погожий летний день, тёплый июнь, узкая речка неподалёку, журчание которой всегда успокаивало меня. Я сидела в своём светлом платьице посреди летней поляны, расцветшей буйным цветом, и беседовала с растениями. С ромашками, васильками, цветками клевера.

Да, беседовала. И нет, я не сумасшедшая. Просто однажды с изумлением поняла, что растения слушают меня и делаю всё, что я прошу. Шепну ромашке расцвести? Она тут же распустится. Скажу травинке склониться, и найду ягодку земляники.

Позже я начала говорить с садовыми розами и тюльпанами. Тихо пела им, и садовник Степаныч диву давался: до чего красивыми и пышными вышли в этом году бутоны!

Никому не стала говорить об этом. Иван Николаевич Лебедев, богатый помещик и мой строгий опекун, которого я тихо и ласково называла дядюшкой, рассердится. Учитель, месье Дюпон возведёт выразительные глаза к потолку, фыркнет что-то вроде: «Придумщица какая!». Раскатисто так, картаво. И заставит перечитывать толстенный том наискучнейших размышлений философа Кузьмина. Я ненавидела философию! Пашка очень смешно паясничал, когда изображал месье Дюпона. Я всегда звонко смеялась. Не так, как подобает барышне моих лет.

Иван Николаевич называл меня дикаркой, а Михаил, его старший сын, молодой человек целых восемнадцати лет, смотрел на меня до того уничтожающим и снисходительным взглядом, что я тут же начинала не то бояться, не то злиться, не то обижаться. Или всё сразу.

Молодой человек благородной наружности с тёмными, коротко стриженными волосами и серыми глазами. Он вообще старался не замечать меня. Но очень редко всё же из его уст вырывалось что-то высокомерное:

— Ты даже не подобие барышни. Ведёшь себя, как мартышка. Подружись с соседкой Дарьей, она расскажет тебе о манерах и о том, как держать себя в обществе.

Всю жизнь меня учили не перечить старшим. Но этот парень раздражал до чрезвычайности. Ещё такой молодой, но уже такой напыщенный, учился в военном училище и был гордостью Ивана Николаевича, его любовью и жизнью.

То ли дело Пашка, младший сын.

— С кем шепчешься, обезьянка? — его веснушчатое лицо вынырнуло из травы, где он искал землянику. Высокий и задиристый мальчишка тринадцати лет. Если Михаила я побаивалась, на Пашке я всегда была рада отыграться.

Жить с ним под одной крышей — то ещё мучение. Но выбор у меня был небольшой. Батюшка умер два года назад от затяжной болезни, матушка и того раньше. Перед смертью он умолял Ивана Николаевича взять меня на воспитание, и все деньги, оставшиеся мне в наследство, пустить на погашение его долгов и мне в приданое.

Иван Николаевич выполнил волю своего давнего друга. Они вместе прошли не одну битву в войне с Карамидией, прикрывали друг другу спину во время наступления врага. Сколько лет прошло, а это небольшое, но гордое и сильное государство всё никак не могло смириться с тем, что южный выход к Сапфировому морю принадлежит нашей империи.

— Ни с кем не шепчусь! — поспешно воскликнула я, дёрнувшись. Не умела врать. Никогда не умела. Пашка всё пытался научить, но я оказалась плохой ученицей. Пусть и вертлявой, как обезьянка.

Рядом со мной появилась его загорелая моська. Тёмные волосы кудрявились, а хитрые серые глаза сияли солнышком.

— Ты что, землянику заговариваешь? — Пашка хохотнул, восхищённо оглядев драгоценную россыпь ягод. — Как я мог проглядеть такую сокровищницу?! Ну-ка подвинься!

— Это моя поляна! — возмутилась. — Я первая её нашла!

— Поляна находится во владениях моего отца, — хмыкнул Пашка, и вдруг на его глазах все ягодки и спрятались. Мальчишка охнул: — Это что такое? А ну-ка верни землянику!

— Я никуда её не забирала! — забормотала, покраснев.

— Она же здесь была! — Пашка начал раздвигать широкую траву, пытаясь отыскать ягоды, ползал на четвереньках, ругался и изумлялся.

А когда вокруг лодыжки и запястий мальчика начала сворачиваться осока, тот сначала ничего не понял, а потом задёргался и заголосил. Я испугалась, попыталась порвать траву руками, изрезала ладони и пальцы, а Паша катался спиной по траве и хрипло визжал ломающимся голосом.

— Да стой ты! — пыхтела я. — Сейчас помогу!

Вдруг из леса к нам стремительно полетели длинные ветви ивы и начали сплетаться в крепкое кольцо уже не только вокруг туловища Пашки, но и вокруг моих лодыжек, сжимая, не позволяя выбраться. Тут уж я почти принялась кричать, но вспомнила, что всё это началось из-за меня и что я же и должна была всё это закончить. Кто-то когда-то учил меня никогда не поддаваться панике. И пытаться думать даже в такой, казалось бы, безвыходной ситуации.

Я всё ещё сучила ногами, когда увидела, что татарник совсем рядом вдруг начал стремительно разрастаться, как и его колючие иголки, угрожая исколоть нас.

Ну уж нет. Надо здесь заканчивать! Я сбивчиво зашептала что-то вроде молитвы. Просила растения позволить нам уйти по-хорошему. Просила, как умела, без всяких заклинаний и заговоров.

Тут же травы словно осели, ветви ивы уползли обратно в лес, татарник приник к земле, втянув свои жуткие иголки. Крапиву вовсе смяло. Я поднялась и, дрожа всем телом, огляделась. У Пашки был такой вид, будто на него напали карамидские корабли.