Чудовище и чудовища

Глава 11. Первая попытка

День был прозрачен и сух. Люди выехали верхом: придворные, охотники, наследный принц. Это было причудливое зрелище — звон удил, шелест плащей, ржание лошадей. Я сделала вид, что что просто жду принцессу. На самом деле я ждала момента, когда он окажется там, где мало свидетелей и где земля неровная — место, где можно заставить судьбу сыграть по моему счёту.

Тарн ехал медленно, тяжёлая лошадь переставляла ноги, и в его фигуре чувствовалось то, что всегда казалось мне угрозой: масса, которую трудно удержать, масса, которая легко может стать разрушительной при одном неверном движении. Я не смотрела на него с жалостью — лишь сверяла шаги и время. Мои пальцы на рукояти кинжала чуть дрогнули от привычки — не от волнения.

Когда нагорная тропа сделала резкий поворот у старого вяза, лошадь дернулась. Не случайно — я все подготовила: разбросала колючки, слегка ослабила упряжь в таком узле, который мог распуститься при рывке, но не так, чтобы тут же заметили. Все должно было выглядеть как неудачное падение с лошади, как несчастный случай.

Он подался вперёд, взмахнул руками, и громадина его туловища не удержалась. Лошадь, испуганная, рванула, ее нога поскользнулась на камнях, и чудовище вылетело из седла. Падая, он ударился о край тропы — не упал в пропасть, как было задумано, а только удар о выступ скалы; звук удара эхом разнесся вокруг. Лошадь заскакала, люди вскрикнули, затем собрались, подбегая.

Я стояла в стороне, смотря, как его поднимают с земли. Лицо у него было искажено болью; кровь бежала по брови, рука висела под неудобным углом. Когда его поднимали, я видела, как плечо у него болталось неестественно, и тогда в моей голове расчёт стал другой: «Серьёзно ранен — сейчас не время для резких действий». Я не хотела следов. Хотела «несчастья», чистого и правдоподобного. Но план — живой организм; он меняется в моменте.

Его отвезли в замок. Шум и суета сменились на тишину палат: постели, запах смолы и вяжущих мазей, приглушённые шаги лекаря. Ночью я привычно оглядела коридор и скрытно проследовала в комнату, где его разметили. Я ожидала увидеть застывшую фигуру, прекращение дыхания — удобный финал. Но реальность оказалась иной: он дышал, но тяжело, глаза — полуприкрытые.

Я вошла как убийца, что мечтает лишь о последнем ударе. Я шагнула ближе, чтобы нанести удар прямо в открытую рану, она скроет следы лезвия моего оружия, но услышала, как он тихо просит:

— Воды…

Голос был хриплый, но просьба — простая, человеческая. Я стояла, держа в руке кинжал, и почувствовала сначала раздражение: мешает работе, мешает расчётам. Потом — непонятное напряжение в пальцах, и я, словно по инерции, наполнила из кувшина и подала стакан.

— Слуги спят, — сказал он, жадно выпив всю поданную. — Никто не придёт. Ты… можешь перевязать? Я чувствую, как с меня капает кровь.

Я наполнила таз, бросила на стол несколько полосок марли, сжала их мокрыми ладонями, и, не думая, начала перевязывать рану. Движения были быстрыми, отточенными — множество таких повязок я сделала в своей жизни, но никогда не для того, кого должна убить. Он стонал, глаза его закрывались, а пальцы — ужасно длинные — цеплялись за край постели. Я поправляла бинты, закрепляла края разреза, протирала ушибы мазью. Ничего более. Никакой благодарности не требовалось.

Когда закончилось перевязывание, он повернул голову и произнёс простую просьбу, которая, должно быть, вырвалась из глубины старой детской потребности:

— Почитай, пожалуйста… — сказал он очень тише. — Я не могу сам. Читать не умею.

В комнате стоял запах крови, мази и дыма. Я смотрела на него и думала: убить его сейчас — значит решить основную часть задачи. Но убийство — это не только клинок и прерванное дыхание, это и необходимость не оставлять следов. Я простояла в нерешительности секунду или две, потом взяла книгу — маленький сборник стихов, что лежал рядом на тумбочке, и открыла наугад.

Я не читала с мягкой интонацией любящего рассказчика; мой голос был ровным, почти механическим, но слова в комнате звучали мягче, чем я бы хотела. Он слушал, его длинные уродливые пальцы дрожали, и я читала: о поле, о ветре, о простой земле и о том, как солнце поднимается над гранями. Строки были простые, по-детски понятные; он, кажется, ловил ритм, и то, как он слегка вслушивался, напоминало мне о детях, что впервые слышат рифмованную речь.

Временами я сбивалась: не от волнения, а от непривычки — я не привыкла выполнять добрые действия без цели. Но слова ложились в комнате, как мягкие камни, и он следовал за образами, его рваное дыхание выравнивалось.

Когда я подумала, что он уснул, я закрыла книгу и поднялась, стараясь не скрипеть. У коснулась двери — и тогда он слабым голосом спросил:

— Ты же придёшь завтра? Я понимаю, ты не обязана …

Я замерла, почувствовала, как мое сердце — сердца наемника, закалённое — вдруг что-то легонько задело. Это было не жалость; скорее раздражение, смешанное с неясным интересом: он просит продолжения… Ему понравилось?

Я прикусила губу и, не поднимая головы, ответила сухо:

— Приду.

Я подумала: «Ещё есть время. Добить успею». И ушла. В кармане у меня лежал кинжал, а в моей голове — карта следующих шагов: где поставить ловушку, какой след оставить, как действовать так, чтобы никто не усомнился в «несчастном случае».

Но под этими холодными расчётами теперь уже скользило новое знание — что у цели есть тихая потребность, простая и беззащитная, которую он не умел выразить иначе, чем просьбой о чтении. Я ушла, обещание отложив в угол памяти: «приду завтра». И в этом обещании было всё то, что всегда оставалось за сценой: расчёт, терпение и то маленькое, невероятно мерзкое ощущение, что я всегда опаздываю лишь на одну секунду к тому, что может изменить ход дела.