Чудовище и чудовища

Глава 14. История, которую не рассказывают вслух

Любая крепость, любой дом и замок, хранят слухи — не в стенах, а в людях. Они ползут меж камней, как сырость, — тихо, но неизбежно. И если умеешь слушать, они сами находят тебя.

Я слушать умела.

Сначала — случайная фраза от кухарки, что таскала еду в лекарскую:
— Ох, не зря ж господин похож на зверя неведомого… ведь не с нашего короля кровь пошла, а с беды.

Потом — разговор стражей в оружейной:
— Король-то, помнишь, ещё тогда велел не говорить. И сам приказал ребёнка не трогать.
— А что делать? Не его вина…
— Не вина, да и не родня, если, по правде.

Слова, брошенные в пустоту, — но я цепляла их в уме, как бусины на нитку. Чем больше слухов, тем яснее становилось: передо мной не проклятие, не кара богов, не колдовство, а нечто куда более земное — и, значит, страшнее.

Потом я спросила напрямую. У старой служанки, что с молодых лет работала при покоях покойной королевы. Она сначала отмахнулась, потом, видимо, решив, что убийца или шпион не станет задавать такие вопросы, устало произнесла:

— Не спрашивай про то, девочка. Горе то старое, никому не в радость.
— Всё же… — я тихо ответила. — Мне надо знать. Я должна понимать, с кем живу под одной крышей, кому отдают мою принцессу.

Она долго молчала. Потом перекрестилась и сказала:

— Королеву тогда увезли разбойники. Король отряд послал, сам верхом поехал, да поздно. Вернули — почти мёртвую. А через луну стало ясно: дитя под сердцем. Король велел врачам молчать. Хотел тайком избавиться, да потом передумал. Сказал: «Не ребёнок виноват, а те, кто грех сотворил». И ждал.

Она выдохнула, как будто выпускала из груди давний страх.
— Когда роды начались, она кричала три дня. Родила — и умерла. А младенец… Господи, мы думали, не выживет. Маленький, волосатый, с чёрными глазами и лицом, будто перекошенным тенью. Но король… Он сам взял его на руки. Сам объявил сыном. Не позволил ни слугам, ни священнику говорить иначе.

Я стояла, слушая, как голос её дрожит.
— И никто не знал, чья кровь в нём, — добавила она тише. — Может, и не человеческая вовсе. Но король оплакал королеву и сказал: «Мой». А кто осмелится спорить с королём?

После этого в покоях будто стало холоднее.

Я вышла на террасу, где ветер пах снегом. Далеко внизу горели огни столичного города. В голове складывалось то, чего я раньше не хотела понимать: его уродство — не кара, не наказание, не магия. Просто случай, просто результат насилия, просто чужая жестокость, застывшая в крови.

И всё же он жил. Не прятался, не требовал жалости, не мстил. Только читал книги и пытался выговорить слова, ломая язык.

Я должна была радоваться: чем больше я о нём знала, тем ближе подбиралась к цели. Любая биография — ключ к слабостям. Но почему-то в тот вечер, возвращаясь по коридору, я поймала себя на мысли, что он признан чудовищем потому, что так решили другие.