Чудовище и чудовища

Глава 22. И снова цирк

В столице Центрального королевства я бываю редко: обычно меня звали сюда лишь тогда, когда требовалось что-то очень точное, тихое и быстрое. И очередное задание я завершила безукоризненно — даже магистр прислал редкое «выполнено идеально».

После трёх дней, проведённых под видом служанки в сомнительном трактире, я чувствовала себя пропахшей копчёным мясом, разлитым элем и дешёвой похлёбкой. Причём, похоже, все эти запахи проникли мне под кожу.

Захотелось сменить роль, поменять атмосферу… просто на пару часов снова быть кем-то, кто живет, а не только убивает.

Но облик, который я носила в рамках задания, все ещё был на мне — и по правилам гильдии надо сохранять маскировку следовало до официального завершения миссии и возвращения домой. В таком виде меня бы не пустили ни в театр, ни в концертный зал. Впрочем, я и не стремилась. Оставался единственный вариант развлечения, где были рады и богачам, и нищим — бродячий цирк.

Он как раз прибыл в столицу — глашатаи ходили по улицам, размахивали алыми лентами и кричали о чудесах, которых больше нигде не увидишь. Я поймала запах жареных орешков, услышала звонкие детские выкрики и решила: почему бы нет? Я заслужила вечер отдыха.
И никогда прежде бродячий цирк не казался мне таким заманчивым.

Не знаю почему, но, покупая простой глиняный жетон у входа, я ощутила странное волнение. Будто стояла на пороге чего-то, что давно откладывала. Будто заходила туда не случайно. Я усмехнулась своим мыслям. Глупости. Цирк есть цирк. Просто шум, пестрые тряпки и артисты, которые давно забыли разницу между реальной опасностью и репетицией.

Я вошла в пёстрый шатёр — и мир вокруг сразу наполнился запахом опилок, жареной кукурузы и давно нестиранных костюмов. Толпа гудела. Кто-то смеялся, кто-то толкался, кто-то ругался, пытаясь протиснуться к лучшим местам.

Наконец, представление началось, и я позволила себе расслабиться. Уже с первых минут стало ясно: это не та труппа, с которой ушёл Тарн. Здесь всё было дешевле, ярче, шумнее — и, главное, совсем другие лица.

Я смотрела цирковые номера без напряжения, даже с интересом. Акробаты блестяще отрабатывали номер, фокусники жонглировали огнём, клоуны валялись в опилках. Всё было простым, понятным, почти уютным.

Под конец конферансье с пафосом выпалил:

— А теперь то, ради чего вы пришли! Наш лучший номер, наша гордость! Разумный зверь! Единственный в мире!

Я закатила глаза. Конечно. «Разумный зверь». Видела уже такие трюки.

Свет погас. Потом вспыхнули два жёлтых прожектора, полоснув по арене. Из-за кулис вывели существо, на тяжёлом железном поводке. Его тело почти целиком было покрыто густой, спутанной тёмной шерстью — не волчьей, не медвежьей… чем-то средним, грубым, лохматым, неприятно свалявшимся на плечах и груди.

Оно странно двигалось:
— наклонённый вперёд торс,
— опора на длинные, невероятно сильные руки,
— пальцы, касающиеся земли каждым рывком,
— ноги переставлялись короткими шагами, лишь чтобы уравновесить тело,
— вся масса словно плыла вперёд, тяжело перекатываясь с плеча на плечо.

Дрессировщик повёл его кругом по арене. Зверь шёл, цепляясь кулаками за песок, выбрасывая руки далеко вперёд, будто каждый раз проверял, выдержит ли поверхность его вес. Плечи подняты, голова втянута в них. Шерсть вся в поту и пыли.

Я наблюдала с ленивым интересом. До тех пор, пока дрессировщик не рявкнул:

— Подними голову!

Зверь медленно, неохотно выпрямился, насколько позволяла цепь, на которой его вели. И свет ударил ему в лицо.

Я перестала дышать. Тарн. Под слоем грязи. Со свалявшейся шерстью, обнаженный. С вынужденной сутулостью. С широким ошейником, скрытым под мехом. Но — Тарн. То, что осталось от него.

Дрессировщик хлопнул по его спине хлыстом:

— Поздоровайся с публикой!

Тарн поднял голову, губы дрогнули, и он произнёс хрипло, ломая каждую букву:

— З-дра… в-с-те…

Его дикция… стала хуже. Хуже даже той неловкой, медленной речи, с которой он когда-то встречал принцессу у ворот замка Горного короля. Словно ему запрещали говорить по собственному желанию, словно он надолго утратил практику.

Толпа улюлюкала. Дети визжали от восторга, бросали на арену конфеты и надкушенные печенья огрызки яблок.

Дрессировщик достал карточки:

— А теперь — слово! Простое! «Хлеб»!

Тарн медленно потянулся к карточкам. Его руки — те самые, сильные, уверенные, которыми он когда-то поднимал меня из пропасти — сейчас дрожали.

Он взял не ту букву. Хлыст свистнул и врезался по плечу, заставив его согнуться почти до земли.

— Ещё раз!

Он снова ошибся. Снова удар. Потом его заставили выпрямиться, покачиваясь на длинных руках, и низко, глубоко кланяться публике, пока дрессировщик удерживал цепь поводка.

В конце концов «зверя» увели — тем же звериным шагом: руки вперёд, перехват, тяжёлый перекат, ноги — лишь подпорки, чтобы он не рухнул мордой в землю.

Когда он скрылся в темноте за кулисами, я сидела как каменная.

**

Ночь укрыла столицу темнотой, которой я давно умела пользоваться. Цирковая стоянка вымерла: костры дотлевают, по шатрам — только храп и стук ветра.

Я скользнула внутрь так же легко, как дыхание. В первую очередь я проверила бараки труппы.
Лестницы, занавеси, койки, запах дешёвого алкоголя и пота, оставленные сапоги… ничего.
Пара полусонных артистов что-то пробормотала, увидев меня в полумраке, но я скрылась прежде, чем они успели сфокусировать взгляд.

Тарна здесь не было. Ни на одной койке. Ни под сценой. Ни в кладовках.

Я пыталась держать мысли холодными, но где-то в груди медленно расправлялась судорога. Если он не среди людей, значит…

Я направилась туда, куда никто из посетителей не заглядывал — к ряду клеток. Хищники шипели на меня сквозь сон, обезьяны дёргались, чуя чужой запах. И тогда я увидела её — клетку, что стояла чуть в стороне. Ни таблички. Ни лампы. Ни соломы возле входа.