Чудовище и чудовища

Глава 24. Совместная жизнь

Я быстро привыкла к тому, что в доме появился ещё один человек… хотя «человек» — это я говорю себе специально. Чтобы не забывать.

Жизнь наша стала странной, но — упорядоченной. Я по-прежнему пропадала на заданиях по неделям, возвращалась поздно, уставшая, грязная, иногда с ранениями. И каждый раз находила дом не пустым, а… живым.

Тарн взял на себя всё, что я терпеть не могла делать сама.

Поначалу уборка у него выходила неуклюжей: он путал тряпки, ронял ведра, мёл в одном направлении, а мусор отправлял в другом. Но он учился. Старался так, как будто от этого зависела его жизнь. Через месяц в моём доме можно было есть с пола — и, пожалуй, это было бы чище, чем в большинстве трактиров.

Готовить он тоже взялся сам. Сначала подгорали кастрюли, потом подгорал ужин, но постепенно он освоился. Теперь, когда я возвращалась поздно, меня встречал запах горячего рагу, свежеиспечённого хлеба или тушёного мяса. Ему нравилось кормить меня — это было видно по тому, как он внимательно прислушивался к каждому моему слову: «слишком солёно», «жёсткое мясо», «слишком много перца». Он не обижался. Он запоминал.

Свободное время он проводил в библиотеке. Сидел за массивным столом, согнувшись, как школьник, — одна лампа, стопка книг и тетрадь, в которую он что-то кропотливо выводил.
Писал аккуратно, старательно. Было странно видеть, что его чудовищные руки могут держать перо так нежно.

Но самым удивительным было другое.

Однажды я вышла во внутренний двор — мой плац, моя территория — и обнаружила, что по периметру стоят огромные глиняные вазы, которые я даже не помнила в доме. Каждая наполнена землёй. И в каждой — что-то торчит: ростки, листья, побеги.

Я уже открыла рот, чтобы возмутиться, но он подошёл слишком быстро, своей неуклюжей и тяжелой походкой — и сказал:

— Можно?
— Что «можно»?
— Я хотел… попробовать выращивать. Если… ты разрешишь.

В голосе — осторожность. В глазах — что-то вроде надежды.

Я оглядела свои тренажёры, стойки, мишени. Вазы действительно стояли по краю. Они не мешали.

— Если будешь отодвигать их, когда я тренируюсь, — хорошо, — сказала я.

И он засиял. По-настоящему. Я даже не знала, что его лицо умеет так светиться.

Теперь каждое утро, когда я выходила тренироваться, он уже стоял у своих ваз, проверял землю, трогал ростки и разговаривал с ними шёпотом.

И я ловила себя на том, что наблюдать за этим — почти приятно.

Мы жили тихо. Странно. Но… правильно.

Как будто это и был настоящий порядок вещей:
я — снаружи, в мире, полном крови и стали.
Он — внутри, в доме, который без него давно бы перестал быть домом.

**

Я старалась держать дистанцию.
Он привык ко мне слишком быстро, а я — слишком хорошо знала, чем заканчиваются привязанности. Поэтому — никаких лишних прикосновений, никаких долгих взглядов, никаких слабостей.

Но одежда…
Одежда была необходимостью.

Тарн ходил в том, что осталось после цирка, после цепей, после клетки — рванина, которая едва держалась на нём. Стыдно было смотреть. И не только за него — за себя тоже.

Пришлось заняться этим.

Я сама сняла мерки. Он стоял неподвижно, как скала, только плечи слегка дрожали — то ли от смущения, то ли от страха ошибиться, вдохнуть не в тот момент, спугнуть меня.

Его кожа была тёплой. Слишком тёплой. Я касалась её краем ладони, кончиками пальцев — быстро, чётко, профессионально — но каждый раз ощущала, как он весь внутренне напрягается.

«Не привыкай», — сказала себе. «Это просто работа. Это — удобство».

Я нашла портного, которому доводилось шить странные вещи: сцепленные рукава для фокусников, костюмы для богатых причудников, плащи для магов со слишком широкими плечами.
Он посмотрел на мои схемы. На размеры. На список нужной одежды. И лишь вздохнул.

— Заплачу за молчание, — напомнила я.

— Не нужно, госпожа. Я профессионал, — ответил он.

И принял заказ так спокойно, будто каждый день шьёт одежду для людей с грудной клеткой вдвое шире человеческой, длинным телом с короткими ногами, и руками, свисающими ниже коленей.

Я заказала всё:

• нижнее бельё, легкий и утепленный варианты;
• рубахи и просторные штаны для работы в доме;
• несколько летних костюмов разных цветов;
• плотные жилеты и куртки для зимы;
• плащ с глубоким капюшоном, чтобы можно было ходить по улице, не привлекая лишнего внимания.

Отдельно — перчатки. В эту мастерскую пришлось привести самого Тарна. Перчаточник, сухой старик с глазами, видевшими слишком многое, взял ладони чудовища в свои тонкие пальцы и даже не моргнул.

— Большие, но красивые, — сказал он задумчиво. — И умные руки. У таких всегда выходит хороший почерк.

Тарн вспыхнул — не лицом, а всем телом, будто шерсть на нём стала ярче. Я ничего не сказала, только оплату оставила щедрее, чем обычно.

Когда мы вышли от мастера, он спросил тихо:

— Зачем столько одежды, еще и перчатки...?

— Потому что ты теперь живёшь у меня, — ответила я. — Мое домашнее животное в тряпье ходить не должно. Оно должно быть здоровым, сытым и красивым.

Он кивнул, принимая такой ответ. Не обижаясь. Не споря. Только глаза… Они смотрели на меня так, будто я дала ему не одежду, а целый новый мир.

**

Когда Тарн стал чистым, сытым и аккуратно одетым, я перешла к следующему этапу — не к тренировкам даже, а подготовке.

Я знала: рано или поздно я не вернусь с задания. Так бывает с каждым из нас. И я не собиралась оставить после себя беспомощного великана, который не умеет даже стоять прямо.

— Начнём, — однажды сказала я утром, выходя на плац.

Он пытался держать осанку… так, как умел: сутуло, перекошенно, будто всё тело создано для того, чтобы прижиматься к земле.
— Выпрямись, — приказала я.
Он выпрямился, но неуверенно.
— Стоп. Не так. — Я прошла кругом, подтолкнула его за лопатки. — Представь, что ты человек, а не зверь. У тебя есть позвоночник. Есть сила. Есть право стоять.