Чудовище и чудовища

Глава 27. Болезнь

Два дня в ледяной воде поставили меня на грань.
Задание было самоубийственным — только я могла попытаться, и только у меня был шанс его выполнить. Я прошла через это, оставляя за собой ледяные потоки и колючую боль, но, когда вернулась с победой, тело предало меня.

По дороге к дому оно отказывалось слушаться, каждое движение давалось с усилием, дыхание обжигало грудь, а ноги казались свинцовыми. К счастью, я все-таки смогла дойти.

Потом, в кровати я лежала с бредом и жаром. Горло жгло, мышцы дрожали, каждая попытка вдохнуть приносила боль. Лекарь, присланный магистром за счёт гильдии, не давал никаких гарантий. Он не обещал, что я быстро поправлюсь, не утверждал, что моя болезнь пройдёт без осложнений. Всё, что он мог — это приложить опыт, знания и навыки, надеясь, что моё тело выдержит испытание.

Но Тарн был рядом.

Днём он уходил на работу — перетаскивал грузы, следил за порядком — но как только возвращался, садился возле моей кровати. Он приносил горячее питьё, следил за тем, чтобы я принимала лекарства вовремя, менял влажные простыни и одеяло, аккуратно переодевал меня в чистое, будто я была хрупкой фарфоровой куклой.

Только через пять дней стало ясно, что в этот раз я всё-таки выживу.

Перед сном я полусидела в кровати, ещё слабая, дрожа от остаточного жара, держа в руках очередное гадкое лекарство. В комнате пахло тёплым потом и травами — смесь, к которой я уже успела привыкнуть.

Тарн сидел рядом, держа книгу, его длинные руки аккуратно переворачивали страницы. Он читал вслух роман о любви прекрасной дамы и благородного рыцаря, и я, с трудом проглатывая горькое питьё, слушала ровный, слегка хрипловатый голос.

Мой взгляд невольно задержался на нём. Расчесанная шерсть блестела мягким, ровным слоем, глаза были внимательными и умными, ладони — огромные и сильные, и удивительно аккуратно подстриженными когтями.

Я смотрела на него и впервые позволила себе разглядеть не только огромные руки, длинные пальцы и шерсть, но и форму всего его тела, гармоничную по-своему. В его позе, в движениях, в том, как он осторожно держал книгу, была своя грация — совсем не человеческая, но тем не менее привлекательная. Мысль пронзила меня совершенно неожиданно, как холодный ветер сквозь открытое окно.

— А он по-своему красив, — подумала я, — если совсем отбросить привычные стандарты человека.

Ладони, такие огромные и сильные, казались мне почти скульптурными. Глаза, умные и внимательные, излучали спокойствие и сосредоточенность. Его присутствие не пугало — оно завораживало, как незнакомый пейзаж, который нельзя назвать знакомым, но от которого невозможно отвести взгляд.

Потом мелькнула следующая мысль: возможно, среди таких же, как он, это лицо и тело считались бы эталоном красоты. В мире, где всё иначе, где длинные руки и широкие плечи, короткие ноги — признак силы и благородства, где шерсть — естественное украшение, а взгляд проницательный и умный — редкость, он был бы идеалом.

И тут, словно открыв новую страницу, я подумала: а ведь, может быть, где-то, в другом месте, в других землях, действительно существуют такие, как он. И там они не считаются уродами, чудовищами.

Мне неожиданно, возможно из-за повышающейся температуры, захотелось прикоснуться к его шерсти. Я осторожно протянула руку и коснулась его предплечья. Сразу почувствовала, что шерсть ухожена: она была гладкая, блестящая, пахла чем-то тёплым и слегка травянистым, словно Тарн использовал какие-то средства по уходу. Под верхними длинными шелковистыми волосами скрывался густой подшерсток, в который было приятно погружать пальцы.

Я машинально провела ладонью вдоль его руки, ощущая упругость шерсти, пальцы сами начали перебирать его мех, играя с каждым волоском. Это странное сочетание ощущений: тепло его тела, шелковистость шерсти и мягкость подшерстка создавали необычное чувство, которое одновременно удивляло и успокаивало.

Тарн вдруг замер. Он перестал читать, голос оборвался, глаза сосредоточенно смотрели на меня, словно боясь спугнуть момент. Я мгновенно поняла, что нарушила его привычный ритм.

Я отдернула руку:

— Прости… — пробормотала я. — Больше не буду…

Он мягко улыбнулся, глаза блестели:

— Наоборот… — сказал он тихо. — Хотел бы, чтобы ты так делала. Хотя бы изредка.

Он остановился, взгляд сосредоточенный, и тихо добавил:

— Можно… взамен поцеловать твою руку?

Я замерла на мгновение, сердце застучало быстрее. Это было странное чувство — представить, что такая огромная, сильная ладонь, с толстыми длинными пальцами, может коснуться моей, не раздавив ее.

— Можно, — выдавила я, несмотря на лёгкое сомнение.

Он аккуратно взял мою ладонь, полностью обхватив её своей. Лёгкий, почти робкий поцелуй коснулся тыльной стороны, и я ощутила одновременно тепло, силу и невероятную тщательность. Шерсть его щек едва коснулась моей кожи, чувствовалось каждое движение: осторожное, явно боящееся причинить боль.

Я напряглась, удивляясь странной смеси ощущений: грубая, огромная рука и жесткие широкие губы, с которыми невозможна человеческая мягкость прикосновения, — и при этом забота, аккуратность, нежность. Это было одновременно тревожно и удивительно приятно. Непривычно, почти невозможно было привыкнуть, но в глубине меня проскочило что-то вроде тихой радости.

Я забрала ладонь и провела пальцами другой по ее коже, будто пытаясь понять, что только что произошло. В голове непроизвольно возникло сравнение.

Поцелуй Тарна был неожиданным, непривычным — огромная, шерстистая рука, крупные губы, почти примитивный, но невероятно осторожный, внимательный, с ощущением силы, которую можно было бы ощутить как угрозу, если бы он захотел. Но в этом не было угрозы. Только удивительная, тихая забота.

Поцелуи Лаэрта были совсем иного порядка: тонкие, уверенные, умелые, точные. Там была элегантность, игривость, почти театральная грация, немного кокетства. Они разжигали в теле лёгкое напряжение, возбуждение и ожидание удовольствия.