Чумная любовь

На чужой стороне 7

Небольшой отряд углубился в лес, благополучно миновав полицейский и карантинный военные патрули, которые не очень-то усердствовали поверять выезжающих из Фуцзядана, тем более когда с ними выезжала на подводе русский врач. Зато когда они прошли рощу, их тщательно досмотрел патруль маньчжурской полиции. Но, похоже, все документы были выправлены должным образом и их пропустили через оцепление, вполне уверенные, что выезжающие из Харбина прошли тщательный осмотр на русских эпидемиологических пунктах. Китайские офицеры даже не посмотрели в их сторону, занятые тщательной и дотошной проверкой въезжавших в пригород.

Несколько раз навстречу их небольшому отряду попадались телеги с телами умерших, которых везли не на кремацию, а в известковые могильники.

Шли без остановок всю ночь и светлый день, а вечером остановились у какого-то дома, оказавшимся постоялым двором, который держал пройдоха китаец, насчитавший им немало за скромный ужин. Однако новоявленный компаньон доктора Верховенцевой не торговался. Сама она вымоталась так, что у нее не было ни желания, ни интереса разглядывать убогий фаньдянь (гостиницу), в которой запоминающимся были разве что красные наклейки по стенам с надписью, на китайском и, как ни странно, на русском: «Осторожно с огнем!». Да и что было наблюдать в затхлом помещении уставленном несколькими длинными столами и лавками, где за старой занавеской неприветливая старая китаянка стряпала сомнительные блюда с лапшой.

После немудреного невкусного ужина их отвели на ночлег, разместив в общей комнате, всю длину которой занимал кан на который путники побросали свои вещи.

Лиза устроилась в стороне от мужчин, у самой стены. Вытянувшись на кане поглядела вверх. Тонкие жердины, на которых раньше была наклеена бумага, заменявшая в доме потолок, заросли черной, закопченной паутиной, и были разукрашены разводами подтеков, разглядывая которые, она незаметно уснула. Когда Лизу разбудили ни свет ни заря, она нашла возле своего места ватную толстую фуфайку и ватные же штаны, поверх которых лежала меховая шапка которыми в отряде были одеты все. К ней подошел ее компаньон, коротко сказав Лизе переодеться, что она и сделала, когда все мужчины вышли.

И вот в ватнике и шапке под которой скрыла волосы и которая все время съезжала на лицо, она шагала среди китайцев, не привлекая уже ничьего внимания. Телегу решили оставить на том же постоялом дворе и можно представить, как радовался пройдоха хозяин нечаянному прибытку от неразговорчивых угрюмых постояльцев. К тому же на рассвете, перед тем как тронуться в путь, их старший, так же не торгуясь, купил у хозяина теплую одежду, принадлежавшую ранее старшему сыну хозяина, которую и получила Лиза. Теперь в ней трудно был распознать женщину, потому что она больше походила на неуклюжего китайского подростка. Но как бы то ни было в ватной фуфайке и толстых штанах было тепло на злых зимних ветрах Маньчжурии.

Вышли из постоялого двора до рассвета, куда шли Лиза понятия не имела, но из тихих разговоров китайцев, частенько слышала знакомые названия Ашихэ и Сунхуацзян (кит. название реки Сунгари), а это значило, что предстояло перейти Сунгари у небольшого городка Ашихэ.

Едва проторенной лесной тропой небольшой отряд скрытно вышел к заросшему берегу водной глади реки. Видимо китайцы выводили русского врача на ту сторону речного рубежа тайным путем контрабандистов. Но прежде чем подойти к глухому берегу, скрытно пробиравшийся отряд залег в густых зарослях.

И все это, пусть и не долгое, но томительное время, когда отряд залег в кустах, спутники доктора Верховенцевой были настороже, хотя вокруг стояла тишина, которую ничто и никто не нарушал, пока мимо не проехал казачий разъезд из трех человек.

Казачки хоть и балагурили промеж собой, но бдительности не теряли, поглядывая на разросшийся вокруг плотный кустарник. Судя по их словам, которые доносились до Лизы, они после возвращения в станицу собирались угоститься у Россохи, потому как лошади от беспрерывной разъездной службы сильно изнурились. Это значило, что она с китайцами находилась где-то возле Новогорелово, большой деревни, где купец Россохин варил знаменитое в Харбине пиво и там же держал кабак. Поговаривали, что даже китайские контрабандисты вывозят Россохинское пиво на ту сторону, переправляясь там, где Сунгари сужается и делает крутой поворот. А поскольку простиравшаяся перед Лизой водная гладь текла прямо и широко, не делая никаких изгибов, она предположила, что их отряд вышел ниже или выше котробандной переправы, которую регулярно патрулировали казачьи разъезды, затрудняя тем жизнь хунхузам.

Имея численное превосходство, китайцы, уводившие Лизу за Сунгари, могли запросто напасть сейчас на казаков, по-тихому расправившись с ними, но либо не решались на это, уже познакомившись с нагайками и лихой казацкойи бесшабашностью, либо, повиновались благоразумию своего предводителя, не желавшего поднимать лишнего шума и привлекать к себе внимание неосторожными поступками. Крылов много рассказывал о том, что не только китайские солдаты, а даже безжалостные боксеры (участники знаменитого боксерского восстания против иноземцев, которое поддержала императрица Ци) имея численное превосходство не рисковали связываться с казаками.

Китай узнал о казаках в лето восстания ихэтуаней - «большого кулака», так называли боксеров. Тогда к Харбину для его защиты подошел полк генерала Пао Лина. Но вместо того, что бы защитить город, Пао Лин переметнулся на сторону бунтовщиков, осадив Харбин. Его солдаты расстреливали из пушек у Саньсиня, что вниз по течению Сунгари, пароходы и баржи с женщинами и детьми шедшие из осажденного Харбина, когда оставшиеся мужчины держали оборону Нового Города, речной Пристани и затона, куда их оттеснили китайцы. Три тысячи служащих железной дороги во главе с главным инженером КВЖД и офицерами казачьей сотни, имея лишь охотничьи ружья и винтовки отбивали атаку восьмитысячной китайской армии, обстреливавшей затон из пушек. Все же русские продержались до прихода Хабаровского отряда генерала Сахарова и двух конных сотни казаков полковника Денисова. И вот эти две сотни, мало, что начисто разбили китайцев, так еще пройдя четыреста километров с налета взяли Цицикар, резиденцию маньчжурского цзянцзюня Шоу Шаня, потворствовавшего мятежным боксерам. Не приняв позорного поражения Шоу Шань покончил жизнь самоубийством, проглотив заостренный золотой самородок. Цинский императорский двор посчитал такую смерть изящной и благородной, демонстративно наградив семейство цицикарского цзянцзюня 1100 ляном серебра, а его детей пожаловал высокооплачиваемыми чиновничьими должностями.