Чужачка в замке Хранителя Севера

Глава 11. Неласковый хозяин

Дни на севере тянулись медленно, словно густой мёд, в котором вязли мысли и желания. Но если мёд сладок, то это время горчило полынью. Безделье в оказалось страшнее любого мороза. Холод лишь пробирал до костей снаружи, заставляя кутаться в шаль, а праздность разъедала душу изнутри, словно ржавчина, заставляя снова и снова возвращаться мыслями к моему незавидному положению.

Я не была здесь ни желанной гостьей, ни пленницей. Я застряла где-то посередине, в какой-то неопределённости. Слуги отводили глаза, не зная, кланяться мне или игнорировать, а я не знала, куда деть руки и мысли.

Праздность всегда была мне чужда. Выросшая в семье, где каждый вносил свою лепту в общее дело. Я не умела сидеть сложа руки, глядя в окно на бесконечные снега, и ждать, пока судьба, эта капризная пряха, решит мою участь.

Поместье Хранителя Севера, огромное, мрачное и самодостаточное, жило своей, чётко отлаженной жизнью. Это был гигантский механизм, где каждая шестерёнка знала своё место. И я отчаянно, до боли в груди, пыталась стать его частью, пусть даже самой незначительной, лишь бы не чувствовать себя лишней.

Чтобы не сойти с ума в четырёх стенах отведённых мне покоев, где тишина звенела в ушах, я решила действовать.

— Миссис Фэйрфакс, — обратилась я к экономке за завтраком. Мой голос дрогнул, нарушив стук серебряной ложки о фарфор. — Позвольте мне помочь вам. Я не привыкла бездельничать. Эти стены… они давят на меня.

Пожилая женщина, чьё лицо напоминало печёное яблоко, удивлённо приподняла седые брови.

— Но, леди Катарина, вы же гостья в этом доме... Хозяин не одобрит...

— Случайная гостья, — мягко, но настойчиво возразила я, глядя ей прямо в глаза. — И я не знаю, как долго мне придётся здесь оставаться.

— Даже не знаю, что вам сказать, — миссис Фэйрфакс растерянно улыбнулась, отчего морщинки у её глаз стали глубже. — Вы же после болезни. Ещё не окрепли, бледная, как полотно. Вам бы поспать да поесть, нагулять румянец. Вон как исхудала, в чём только душа держится.

— Прошу вас, найдите мне какое-нибудь занятие, — я умоляюще сложила руки, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Я схожу с ума от тишины. Мне нужно занять руки, чтобы освободить голову.

— Я подумаю, что можно сделать, — экономка задумчиво покачала головой, теребя крахмальный передник. Я не стала спорить, лишь благодарно сжала её сухую, тёплую ладонь.

На следующий день меня отправили на кухню. Здесь царил иной мир — мир жара, запахов и грохота посуды. Кухарка, миссис Грин, женщина необъятных размеров с руками, похожими на окорока, сначала смотрела на меня с нескрываемым подозрением. Ей казалось, что «белоручка» только испортит продукты. Но увидев, как ловко я управляюсь с тестом для пирогов, как уверенно мои пальцы защипывают края, создавая узорчатую косичку, она смягчилась.

— У вас лёгкая рука, леди, — одобрительно заметила она, наблюдая, как я раскатываю тонкий пласт теста, припорошенный мукой. — Тесто любит тепло и доброе сердце.

Служанки, молоденькие девушки с раскрасневшимися лицами, поначалу смущались в моём присутствии, замолкали и переглядывались. Но вскоре привыкли, и кухня наполнилась не только ароматом корицы и печёных яблок, но и тихим женским смехом, которого мне так не хватало.

К полудню, когда кухонный чад становился невыносимым, я уходила в конюшню. Там, в полумраке, пахло кожей, овсом и терпким, животным теплом. Слышалось размеренное постукивание копыт и уютное фырканье. Я брала жёсткую скребницу у Тама, вечно взъерошенного мальчишки с соломой в волосах, и принималась за работу.

Я чистила гнедых, рыжих, серых гигантов, чувствуя, как под их шкурой перекатываются мощные мышцы. Лошадь дышала мне в ладонь горячим паром, щекотала губами, выпрашивая угощение. На шерсти после моих стараний оставались наэлектризованные круги, похожие на солнечные блики на тёмной воде. Я училась говорить с ними — негромко, уверенно, успокаивая и их, и себя. И когда старая кобыла Мха доверчиво прижималась бархатными губами к моим косам, я смущённо оглядывалась и тихо смеялась — впервые за долгое время искренне.

Иногда, когда северный ветер был особенно жесток, я всё же выбиралась в сад. Старик Иэн, садовник, похожий на древний узловатый дуб, показывал мне, как пригибать ветви смородины и укрывать их соломой от грядущих морозов. Мы рыхлили промёрзшую землю между кустами роз, где, вопреки сырости и ветрам, ещё трепетали ржаво-алые, последние осенние бутоны — такие же стойкие и одинокие, как и я сама.

Мои ногти почернели от земли, в волосах застревала шелуха, руки грубели. Но всё это было лучше, чем сидеть в пустых покоях и слушать, как разрастается пустота, как древний замок дышит затаённой болью, отражая мои собственные страхи.

Казалось, за месяц, проведённый в этих трудах, моя жизнь наладилась, обрела хрупкое равновесие. Но стоило мне подумать, что я нашла свой маленький уголок спокойствия, как судьба безжалостно развенчала мои иллюзии.

В один из дней тяжёлые ворота с натужным скрипом распахнулись, и во двор, гремя железом, въехала кавалькада. Я наблюдала за прибытием со стороны, спрятавшись в тени у входа в конюшню, прижимая к груди корзину с инструментами.

Звон шпор, блеск дорогих лат, резкий голос трубача на стене, солнечные блики на полированных шлемах — всё это грубо нарушило привычную, сонную тишину замка. Это было вторжение ярких красок в наш монохромный мир.