Чужая колыбель

Глава 1

В доме милосердия утро начиналось раньше света. Колокол внизу звонил негромко, будто и ему не позволялось будить нас слишком резко, но я всё равно открывала глаза прежде второго удара. Так было много лет: сначала просыпалось тело, потом память, потом холод. Он лежал на полу, на простынях, на деревянных спинках узких кроватей; забирался под серое шерстяное одеяло и ждал, когда мы высунем руки.

В комнате было ещё темно. Окна стояли бледными прямоугольниками, в них едва проступало утро, мутное и сырое. Кто-то кашлянул в дальнем углу. Кто-то поспешно перекрестился под одеялом, хотя миссис Клегг не одобряла молитвы, произнесённые лёжа. Молитва, как она говорила, требовала прямой спины, чистых рук и сердца, готового принять наставление.

Я села на кровати, опустила ноги на холодные доски и сразу нашла пальцами своё платье. Оно висело на крючке у изголовья, такое же, как у всех: серое, грубое, с потёртым воротом и узкими рукавами. В доме милосердия даже ткань учила нас не отличаться.

Элис Пенн, спавшая на соседней кровати, ещё не поднялась. Ей было четырнадцать, но по утрам она казалась младше: тонкая, сонная, с распущенными светлыми волосами, которые вечно выбивались из-под чепца.

— Элис, — шепнула я. — Поднимайся.

Она открыла глаза и сразу нахмурилась, будто утро было личной обидой.

— Уже?

— Уже.

Умывальники стояли вдоль стены. Девочки подходили по очереди, молча, не толкаясь; за это тоже можно было получить замечание. Я опустила руки в таз и задержала дыхание. Вода обожгла холодом, будто ночь оставили в ней до утра. Я умыла лицо, шею, провела мокрыми пальцами по вискам и отступила, уступая место Мэри Ларк.

Мэри всегда двигалась быстрее остальных. Даже в сером платье она умудрялась выглядеть так, словно вот-вот сбежит за ближайший угол и там начнётся другая жизнь — шумная, тёплая, с пирогами на окнах и добрыми хозяевами. У неё были тёмные глаза, бойкие руки и привычка шептать там, где следовало молчать.

— Если каша сегодня опять будет серая, я однажды стану такой же серой, — пробормотала она, натягивая рукава. — И меня уже не отличат от платья.

У двери старшая воспитанница Энн, которой поручали следить за нами по утрам, подняла голову.

— Не шепчи за умыванием.

— Я не шепчу, — сказала Мэри тише. — Я прощаюсь с последними силами.

Элис повернулась ко мне спиной.

— Грейс, застегнёшь?

Я застегнула ей воротник. Пуговицы были мелкие, тугие, а пальцы слушались плохо. Элис стояла смирно, только плечи у неё дрожали от холода.

— Слишком туго? — спросила я.

— Нет. Просто холодно.

После умывания мы заправили постели: покрывало без складок, подушка к стене, ночная сорочка сложена внизу, башмаки носками наружу. Миссис Клегг могла войти в спальню в любую минуту и найти беспорядок там, где другая женщина увидела бы только бедность.

Но миссис Клегг видела всё. Пятно на манжете. Лишний взгляд. Недостаточно низкий поклон. Слишком быстрый ответ. Она редко повышала голос; от этого её слова ложились тяжелее. Крик можно было переждать. Спокойное наставление оставалось внутри надолго.

В общей зале пахло овсяной кашей, воском и влажной шерстью. Лавки стояли ровными рядами, и мы опустились на них так, как нас учили: руки сложены, спина прямая, взгляд не блуждает. На стене над длинным столом висела вышитая строка: Благодарное сердце не просит лишнего.

Я читала её столько раз, что слова давно перестали быть словами. Они стали частью стены, частью утреннего воздуха, частью того места во мне, где должен был жить вопрос, но жил ответ: не проси.

Миссис Темперанс Клегг стояла у окна. В чёрном платье, с гладко убранными волосами, с маленькой связкой ключей у пояса. Ключи почти не звенели, когда она двигалась. Я почему-то всегда думала, что они и не должны звенеть: в её руках даже металл вёл себя пристойно.

Мы прочли молитву. Энн сбилась на последней строке, и миссис Клегг медленно повернула к ней голову.

— Молитва, Энн, не становится короче от твоего нетерпения.

— Простите, миссис Клегг.

— Проси прощения у Господа. Я только слышу, как ты торопишься.

Энн покраснела и опустила глаза.

Каша была жидкая, хлеб — вчерашний. Я ела не спеша, как велели. Мэри рядом со мной то и дело поглядывала на дверь, будто леди могла войти прямо в залу, среди наших деревянных мисок и потрескавшихся ложек.

Миссис Клегг дождалась, пока мы почти закончим, и только тогда заговорила.

— Сегодня в дом милосердия прибудет леди Мортон.

Мэри выпрямилась так быстро, что ложка стукнула о миску.

— Веди себя пристойно, Мэри, — сказала миссис Клегг, не глядя на неё. — И ты, Грейс, не прячь лицо так, будто стыдишься Божьего света.

Я подняла голову.

— Да, миссис Клегг.

Её взгляд задержался на мне. Не дольше, чем следовало. Но я почувствовала его на коже, как чувствуют сквозняк ещё до того, как хлопнет дверь.

— Бедной девушке редко открывают дверь дважды. Запомните это все.

Элис перестала жевать. Джейн Уиттакер, сидевшая напротив, сложила руки на коленях и стала ещё неподвижнее. Джейн была из тех девушек, что умели исчезать лучше меня, но в ней было что-то твёрдое, ровное; не покорность, а выдержка.

В дом милосердия иногда приезжали за девушками. Не часто, но достаточно, чтобы каждая из нас знала: однажды могут назвать и твоё имя. Приходили кухарки из больших домов, управляющие, вдовы священников, иногда дамы с добрыми письмами и холодными глазами. Они искали руки для кухни, спины для белья, тихие ноги для коридоров, девочек, которые умели просыпаться до света и не спрашивать, почему хлеба меньше, чем работы.

Для нас это называлось местом. Миссис Клегг называла это милостью.

Девушка, которую брали в хороший дом, должна была радоваться. Там были настоящие камины, белые простыни, горячая вода не только для больных и, может быть, жалованье, которое записывали не в книгу приюта, а на её собственное имя. Если хозяйка была добра, девочка могла прожить там много лет. Если не была — девочка всё равно должна была благодарить за крышу. Я знала это так же твёрдо, как знала утреннюю молитву.