Чужая корона, чужая судьба

Игра началась. Глава 3

Сон не принес покоя. Я металась на шелковых простынях, проваливаясь в обрывки кошмаров: падение с лестницы офисного здания оборачивалось полетом в синем платье мимо каменных стен замка, а лицо брата Миши смешивалось с наглой ухмылкой младшего принца. Проснулась я от стука в дверь – негромкого, но настойчивого.

Лучи утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь витражное окно, рисовали на полу цветные блики. Я села, чувствуя странную легкость в теле и тяжесть незнания в голове. «Алисия, – напомнила я себе. – Ты Алисия. Бастард. Белая ворона».

– Войдите, – сказала я, и мой голос, звонкий и молодой, все еще резал слух.

Дверь открылась, и в комнату вошла девушка в простом сером платье, с гладко зачесанными под белый чепец волосами. Она не смотрела на меня, ее взгляд был прикован к подносу в ее руках. Без единого слова она поставила его на край стола у камина, где вчера еще тлели угли, и тут же развернулась, чтобы уйти.

– Подожди, – позвала я, соскальзывая с кровати. Мозг лихорадочно искал нужные слова. Язык, который вчера в библиотеке казался лишь смутно знакомым, теперь отозвался в гортани почти сам собой. Не идеально, с акцентом мысли, но понятно. – Что это?

Служанка остановилась, словно удивленная самому факту обращения. Она медленно повернула голову. В ее глазах не было ни презрения, открытого, как у «семьи», ни любопытства. Было пустое, вымученное терпение.

– Завтрак, ваша светлость, – проговорила она монотонно. – Как обычно.

«Как обычно». Я подошла к столу. На потемневшем от времени деревянном подносе стояла глиняная миска с какой-то серой, остывшей кашей, кусок черствого, почти каменного хлеба и кружка с мутноватой жидкостой, похожей на разбавленный эль. От всей этой «еды» веяло затхлостью, запахом дальнего угла кладовой. Это была не еда для принцессы, даже для бастардки. Это была еда для призрака, которого стараются не замечать, от которого откупаются подачкой, чтобы он не беспокоил.

В горле встал ком. Не от отвращения, а от жгучей, унизительной ясности. Так кормят, когда хотят, чтобы человек понял свое место. На самом дне.

Я подняла глаза на служанку. Она уже снова смотрела куда-то мимо меня, в стену.

– Спасибо, – выдавила я, и это слово прозвучало хрипло.

Девушка кивнула, не меняя выражения лица, и выскользнула за дверь, закрыв ее беззвучно, но плотно.

Я осталась одна с этим «завтраком». Голод давал о себе знать пустотой в животе, но мысль прикоснуться к этой похлебке вызывала тошноту. Вместо этого я подошла к окну, распахнула его. Холодный утренний воздух ворвался в комнату, сметая запах затхлости. Где-то внизу, за стенами внутреннего сада, слышались далекие звуки жизни: скрип колес, окрики, лошадиное ржание. Там был мир. А я была заперта в этой золоченой клетке с миской плесневелой каши.

Весь день прошел в лихорадочном изучении территории. Я уже не блуждала, как в первую ночь, а целенаправленно исследовала коридоры вокруг своих покоев, запоминая повороты, расположение потайных лестниц для прислуги (они оказались уже и темнее), окон, из которых был виден двор. Я избегала людных мест, прислушиваясь к разговорам, долетавшим из-за углов. Обрывки фраз о политике, о предстоящем смотре вассалов, о «северных дикарях» и «горячих южанах». Я впитывала все, как губка, сопоставляя с увиденным на карте. Язык укладывался в голове все увереннее, будто расчищая завалы в памяти этого тела. Я не знала правил грамматики, но интуитивно понимала смысл. Это было и пугающе, и обнадеживающе.

Когда солнце начало клониться к западным башням, окрашивая камень в теплый золотистый цвет, я вернулась в свою комнату, уставшая, но насыщенная новой информацией. И замерла на пороге.

В комнате было не темно. Ее заполняли служанки. Не одна, как утром, а целых четыре. И на их лицах не было пустого терпения. Было раздражение, спешка и откровенная досада.

– …нашли ее, наконец, – шипела одна, рослая женщина с ключами у пояса (старшая горничная, мелькнуло у меня), вытаскивая из моего сундука то самое синее платье, усыпанное кристаллами. – Весь день по закоулкам шляется, белая ворона. А теперь извольте, бал через час, а она как есть…

– Могла бы и напомнить о себе, – ворчала другая, расставляя на туалетном столике флаконы и шкатулки. – Все принцессы готовятся с утра. А эта… В своем мире живет.

Их слова обжигали, но не больнее утренней миски. Они даже не считали нужным понизить голос. Я для них была не человеком, а досадной помехой, очередной обязанностью, которую исполняют спустя рукава.

Тихое, холодное пламя зажглось у меня внутри. Пламя Кати, которой надоело, что на нее давят. Пламя Алисии, которой надоело быть невидимкой.

Я сделала шаг вперед, и дверь с громким стуком захлопнулась у меня за спиной. Звук был таким неожиданным и резким в тихой комнате, что все четыре служанки вздрогнули и разом обернулись.

– Довольно, – сказала я. Голос не дрогнул. Он прозвучал тихо, но с такой ледяной металлической ноткой, что сама старшая горничная выпрямилась. – Вы позволили себе слишком много.

Одна из младших девушек попыталась что-то буркнуть, но я перебила ее, подходя ближе. Я смотрела не на нее, а на старшую.

– Вы называете меня «белой вороной» и обсуждаете мои привычки в моих же покоях, – говорила я, заставляя каждое слово падать, как камень. – Вы «забыли» предупредить принцессу королевской крови о бале. Вы позволяете себе ворчать и проявлять непочтительность. Скажите, – я сделала еще шаг, и женщины невольно отступили, – это приказ короля? Или вы сами решили, что кровь Одвара Третьего можно оскорблять с такой легкостью в стенах его же дворца?

Последняя фраза повисла в воздухе. Лицо старшей горничной побелело. В ее глазах мелькнул не страх, а ослепляющее, жгучее понимание собственной оплошности. Она говорила о бастардке, о дочери служанки. Но она, пусть и в гневе, назвала ее «принцессой». И она оскорбила не просто девчонку – она оскорбила Короля. В его доме. Это был протокольный кошмар.